Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

Грех ростовщичества

Критическое отношение Аристотеля к ростовщичеству отразило общую, вполне сложившуюся тенденцию, которая прослеживается в законодательстве и письменных памятниках многих народов. Среди них — Библия. В книге «Исход» говорится: «Если серебро дашь в долг кому-нибудь из Моего народа, бедняку, [который] с тобой, не требуй от него уплаты, не налагай на него роста»]!>.

В книге «Второзаконие» вводится характерное разграничение между «своим братом» и «чужаком», согласно которому запрет на взи­мание процента с отдаваемого в долг касается только «своих». Не до­вольствуясь одним лишь запретом, древний законодатель предусма­тривает также периодические отпущения долгов: «В конце седьмого года... пусть отпустит всякий заимодавец заем, который он дал своему ближнему». В тот же срок надлежало освободить проданного в рабст­во. Каждый пятидесятый («юбилейный») год рабам-соплеменникам и их детям должны были возвращаться не только личная свобода, но и родовые владения, прежде всего земля17.

Вклад Аристотеля в осмысление ссудного процента связан с его попыткой подвести под критику ростовщичества теоретическое ос­нование. В основе его доводов лежала концепция денег, выводившая их из меновой торговли и оставлявшая за ними сугубо служебные функции: а) средства соизмерения благ, или — в позднейшей терми­нологии — меры стоимостей; б) посредника при обмене, или средст­ва обращения. Деньги, с точки зрения Аристотеля, бесплодны. Это

только знаки богатства, но не само богатство18. Соответственно, они не могли служить средством сохранения и накопления богатства, а потому и предметом собственности. Отсюда вытекает и отношение к ссудному проценту.

«...Сполным основанием, — писал Аристотель, — вызывает нена­висть ростовщичество, так как оно делает сами денежные знаки пред­метом собственности, которые, таким образом, утрачивают то свое назначение, ради которого они были созданы ведь они возникли ради ме­новой торговли, взимание же процентов ведет именно к росту денег... как дети походят на своих родителей, так и проценты являются де­нежными знаками, происшедшими от денежных -же знаков. Этот род наживы оказывается по преимуществу противным природе» .

Позднее доводы Аристотеля были подхвачены и развиты христи­анскими мыслителями. Ростовщики «собирают доход с того, что не сеяли, и жнут то, что не сажали, — учил знаменитый византийский богослов Григорий Назианзин (IV в.), — вместо того, чтобы культи­вировать землю, они эксплуатируют трудное положение тех, кто ис­пытывает нужду»10. Особенно активно эта тема разрабатывалась сред­невековыми схоластами, в частности Фомой Аквинеким. Ключевым моментом его анализа было разграничение двух видов займов: потре­бительских и арендных. В первом случае те конкретные блага, кото­рые заемщик берет в долг (например, мешок зерна), предназначены для потребления. Фактически эти блага становятся собственностью заемщика - никто не предполагает, что последний вернет кредитору именно ту порцию зерна, которую он ранее взял взаймы. Возврату подлежит эквивалент взятого в долг, в нашем примере - такой же (но не тот же самый!) мешок зерна. Иное дело при,аренде: здесь право собственности на арендуемое имущество не передается заемщику, и по истечении срока аренды именно это имущество (а не его эквива­лент) подлежит возврату.

Денежную ссуду схоласты считали разновидностью потребитель­ского займа, поскольку — подобно мешку зерна - взятые в долг день­ги (как совокупность монет) становятся собственностью заемщика, в том смысле, что возврату подлежат не те именно монеты, которые брались в долг, а эквивалентная сумма денег.

Вид займа предопределял ответ на вопрос о правомерности дохо­да с него. В случае аренды претензия собственника на процентный доход считалась оправданной. Предполагалось, что арендатор дол­жен делиться с собственником частью дохода, который он получил (или мог получить) от пользования арендуемым имуществом. В слу­чае потребительского или денежного займа, напротив, никакой до­полнительной платы (помимо возврата основного долга) не допуска­лось. Претензия на процентный доход в этом случае отвергалась на тех основаниях, что ростовщик продает: а) то, что ему не принадле­жит; б) то, чего не существует; в) наконец, продает время, которое принадлежит всем. Эти аргументы логически вытекали из принятой концепции денег: если деньги, взятые в долг, стали собственностью заемщика, то, требуя плату за пользование этими деньгами, кредитор пытается во второй раз продать то, что он уже раз продал, следова­тельно, то, что ему уже не принадлежит21, чего у него уже нет. Един­ственное, что заемщик получает в свое распоряжение вместе и наря­ду с одалживаемой суммой денег, — это время, отделяющее его от дня расплаты. Однако вопрос о правомерности продавать время в ту эпо­ху звучал по меньшей мере нелепо и воспринимался как сугубо рито­рический. Афоризм XX в. «Время — деньги!» совершенно чужд сред­невековому мировосприятию.

В средневековой Европе церковь стремилась не только убеждать, но и непосредственно влиять на законодательство и политику. Так, Венский собор католической церкви в 1311 г. объявил всякое свет­ское законодательство, не согласное с постановлениями церкви о процентах, недействительным и ничтожным. Всякое сомнение на этот счет стало преследоваться как ересь.

Впрочем, вопреки всем запретам потребности хозяйственной жизни пробивали себе дорогу, и заинтересованные стороны находи

ли способы взаимовыгодного оформления денежных займов. Самый распространенный из них базировался на юридически закрепленном праве заимодавца на вознаграждение (оно называлось «.интересом») в случае несвоевременного возврата долга. Стороны без труда могли, например, устанавливать сроки возврата долга таким образом, чтобы выплата этого вознаграждения приобретала одновременно легальный и неотвратимый характер.

Пересмотр отношения к ростовщичеству начался в Европе толь­ко в XVI в., в эпоху Реформации. Против запрета на взимание про­центов выступили известный реформатор церкви Ж. Кальвин, авто­ритетный французский юрист Ш. Дюмулен и др. Новые идеи вос­принимались с трудом. Даже Мартин Лютер, еще один лидер Рефор­мации, был — в отличие от Кальвина — ярым противником ростов­щичества. Дюмулен был объявлен в католической Франции ерети­ком и скрывался от преследований в Германии. Законодательная от­мена запрета на взимание процентов в Англии произошла в том же XVI в., а но Франции — только в конце XVIIT в., в период француз­ской революции.

Денежная ссуда под проценты — явление столь привычное и ес­тественное для современного экономиста, что его дружное неприятие в разных странах на протяжении тысячелетий сегодня легко может быть принято за курьез, признак непросвещенного сознания. Одна­ко высокомерие здесь вряд ли уместно. Денежная ссуда — формально одно и то же явление — в разных типах общества выполняет разные экономические функции. Одно дело, если речь идет о средствах для инвестирования и деньги берут в долг, чтобы их с выгодой вложить в расширение производства или новое предприятие. Совсем другое — когда не хватает на текущие потребительские расходы и деньги нуж­ны, чтобы «дотянуть» до нового урожая или очередного заработка. Для современной экономики типична первая ситуация, для тради­ционной — вторая. Именно здесь истоки отношения к ссудному про­центу как форме господства богатых над бедными, собственности над трудом, как способу закрепления социального неравенства. Непри­ятие процента было неприятием чрезмерного влияния на жизнь лю­дей23 «мертвой руки прошлого». И даже первые борцы за легализацию ссудного процента вовсе не были его безоговорочными сторонника­ми и полагали, что норму процента можно и нужно законодательно ограничивать.