Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

ИЗ ДНЕВНИКА (1988-1989)

   1988 год
   22—25 ЯНВАРЯ. Четыре вечера подряд – премьера четырехсе­рийной передачи о Высоцком.
   КОНЕЦ ЯНВАРЯ. Звонок из издательства «Искусство» с предло­жением – срочно сделать по мотивам только что прошедшей пере­дачи книгу о Владимире Семеновиче. Приятно, что инициатива ис­ходила от издательства. В моей практике такое было впервые. Обыч­но авторы ходят по редакциям, обивают пороги издательств, проби­ваются на прием к главным редакторам и директорам, просят, пред­лагают свои сочинения, пишут на книги заявки. И в случае одобре­ния годами стоят в очереди, как советские граждане за автомашиной или квартирой. Потом, после рецензий и работы с редактором, писа­тели годами ждут, пока пройдет весь издательско-типографский цикл. Каждый раз публикация книги выливается в своеобразное со­ревнование автора с издательством – кто кого? Что произойдет раньше – книга выйдет или же автор помрет? Уверяю вас, в моих словах нет никакого преувеличения. Как сказал мой друг, «страна большая и поэтому будет гнить долго».
   Сначала я решил книгу о Высоцком не делать. Ведь в передаче были собранные по всему миру кадры живого Высоцкого, а в книге его яростного, хрипатого голоса не будет. Потом, поразмыслив, вспомнил, что каждое интервью с родными, друзьями, коллегами, режиссерами мы снимали в среднем по полтора часа, а в передачу за неимением места, из-за нехватки времени вошло всего по 5—6 минут. Множество интересных событий, любопытных деталей, неповтори­мых нюансов осталось из-за этого за кадром. Будет жаль, если все, рассказанное и не вошедшее, пропадет. Кроме того, я сообразил, что в книгу можно включить около сотни стихотворений Высоцкого, часть из которых вообще еще не была опубликована. И кроме того, можно поместить все рассказы, все интервью самого Владимира Семеновича. Получится другой вид искусства – книга, а не телепере­дача. И в этой книге присутствие героя будет не менее активным, чем на экране. Еще я понял, что такая книга будет не похожа на любую другую. Она станет своеобразным витражом, где роль цвет­ных стеклышек будут играть сведения, мнения, воспоминания участ­ников, то дополняя друг друга, то противореча друг другу. А еди­ным стержнем, связывающим весь этот калейдоскоп лиц и мнений, будет сам Высоцкий, его рассказы и его стихи.
   Короче говоря, я ответил согласием на предложение издательства и тем самым лишил себя отпуска. Ибо «Искусство» требовало, чтобы я сдал рукопись как можно быстрее.
   ФЕВРАЛЬ. Закончив перезапись «Дорогой Елены Сергеевны» (перезапись – это сведение всех звуков – речи, музыки и шумов на одну пленку), я, по сути, завершил свою работу над фильмом. Теперь оператору Алисову надо было печатать семь копий новой картины, включая эталонную. На это уходит около месяца. И я уехал на это время в санаторий. Но поехал я туда нагруженный чистыми листами бумаги, ручками, клеем, ножницами, а также стенограммами – рас­шифровками всех интервью по передаче о Высоцком (стенограм­мы – это был отдельный, увесистый чемодан). Также я захватил двухтомник Высоцкого, изданный в Америке сразу же после кончи­ны поэта. А иначе где бы я взял все первоисточники стихов? И вот вместо отдыха, лыж и зимних прогулок, вместо просмотра фильмов и игры на бильярде я сидел в комнате и делал книгу. На это ушел, по возвращении в Москву, и март. В конце марта я, как и обещал, сдал рукопись в издательство.
   P.S. И потом целый год и десять месяцев продолжалась возня с книгой. Я не виню издательство. К сожалению, вся наша система, в любой области, длительный, мучительный, непробиваемый «долгострой». И так было всегда, когда наше неповоротливое, проржавев­шее государство само осуществляло производственную и хозяйствен­ную деятельность.
   АПРЕЛЬ. Премьера «Дорогой Елены Сергеевны» в Доме кинема­тографистов. Премьера прошла неплохо, я остался доволен. К сожа­лению или, скорее, к счастью, в кинематографе случилась непредвиденная ситуация. Когда мы начинали картину, то не подозревали, что параллельно с нами на разных студиях запустились в производ­ство фильмы тоже на так называемую молодежную тематику. После долгих лет молчания или вранья о проблемах юного поколения, бла­годаря снятию цензурных рогаток, кинематографистов словно про­рвало – они устремились высказаться по этому поводу. И когда «Дорогая Елена Сергеевна» была готова, выяснилось, что рядом сде­ланы фильмы «Взломщик», «Маленькая Вера», «Соблазн», «Меня зовут Арлекино». Конечно, если бы мне дали возможность поста­вить «Дорогую Елену Сергеевну» в 1983 году, сразу же после «Вокзала для двоих», тогда это была бы, несомненно, бомба. Сейчас же на­личие других лент, разрабатывавших аналогичные проблемы, в какой-то степени снизило эффект воздействия «Елены Сергеевны». Так же как, впрочем, создание нашей ленты в чем-то обесценило другие картины. Как я неоднократно говорил, книги, фильмы, пьесы надо выпускать к читателю и зрителю немедленно, ибо каждое про­изведение создается в контексте времени.
   Итак, я прочитал пьесу Людмилы Разумовской в октябре 1982 года. Впечатление было очень сильным, как говорится, «обухом по голове». Я тогда даже подумал, что, вероятно, вещь написана учительницей, с таким знанием дела все было изображено. Но при зна­комстве с автором выяснил, что Разумовская – профессиональный драматург, и что эта пьеса у нее – не первая. Из-за смерти Брежне­ва, как я говорил выше, поставить тогда этот фильм мне не позволи­ли. Любопытна судьба пьесы. Написанная в 1980 году, она была по­ставлена в двух театрах, в Ленинграде и Вильнюсе, на малых сценах, то есть ее могло посмотреть ничтожное число зрителей. Но чистота идеологии превыше всего! И вскоре последовал руководящий окрик, спектакли были сняты, запрещены. А затем случилось неслыханное: на одном из заседаний секретариата ЦК КПСС – это было во вре­мена К. У. Черненко – один вопрос, в частности, был посвящен пьесе «Дорогая Елена Сергеевна». И у пьесы был отобран «ЛИТ», то есть данное ранее цензурное разрешение на постановки в театре. Я даже не знал, что такое у нас случается. Это было нечто беспреце­дентное. В общем, пьеса из легальной стала подпольной. И от мысли сделать по ней фильм пришлось в то время отказаться. Тогда я ушел в классику, поставил «Жестокий романс». Но с приходом к главному государственному рулю М. С. Горбачева многое изменилось, и я решил все-таки осуществить экранизацию пьесы. Она сидела во мне, проблемы, которые поднимала пьеса, мне казались по-прежнему важными. В производство мы вошли, правда, под псевдонимом «Последний экзамен», чтобы какой-нибудь руководящий ревнитель, не желающий поступаться принципами, не забил тревожно в идеоло­гический колокол и не торпедировал бы съемки.
   Постановка «Елены Сергеевны» для режиссера была делом «не­выгодным». В вещи не предполагалось ничего такого, что могло бы «украсить» фильм, сделать его «смотрибельным». Судите сами – одна декорация, типовая стандартная крошечная квартирка учитель­ницы и всего пять персонажей, из которых четыре – десятиклассни­ки – по всей вероятности, играть их станут непрофессионалы. Ни погонь, ни трюков, ни массовок, ни эротики, ни песенок, ни танцев, ни наличия кинозвезд, – в общем, ничего такого, что помогло бы режиссеру сделать фильм завлекательным, зрелищным. Постановщик оказывался в труднейшем положении, как бы «голым», ибо множество кинематографических средств воздействия отпадало. Не легче было художнику и оператору. Вещь давала художнику мини­мальные возможности для фантазии. Но своим видением небогатой квартиры, ее обстановкой, реквизитом, тем, что висело на стенках, художник должен был рассказать и о характере героини, и о ее склонностях, и о ее социальном укладе. Работа предстояла снайпер­ская, и А.Т.Борисов, как мне представляется, справился с этим вели­колепно. А что делать оператору? Как добиться динамики съемоч­ной камеры, когда в кадре все время «болтают» персонажи. В.Али­сов, взвалив аппарат на плечо, стал как бы тенью действующих лиц. Благодаря легкой подвижной камере нам, как мне кажется, удалось избавиться от статики, которая подстерегала нас в каждом эпизоде. В общем, «Дорогая Елена Сергеевна» была одной из самых сложных (из-за отсутствия вспомогательных режиссерских средств) картин.
   Когда ставишь какую-либо вещь, то это в идеале процесс взаимоза­висимый. С одной стороны, ты интерпретируешь произведение так, как его видишь, придаешь ему свою интонацию, свою окраску, а, во-вто­рых, если ты не режиссер-насильник, то само произведение ведет тебя, диктует приемы, манеру изложения. Конечно, определенная «борьба» с пьесой у меня происходила. Пьеса была насыщена обилием диалогов, причем частенько бумажные десятиклассники «шпарили» весьма вы­спренние, далекие от жизненной правды тексты. Нравственные, поли­тические намерения автора, ее антипатии (совпадающие с моими) че­ресчур выпирали. Монологи выглядели излишне публицистическими. Было слишком много дидактики. В условном искусстве, каким являет­ся театр, это могло иметь место, но в реалистическом фильме сразу стало бы фальшивым, резало бы слух. Следовательно, надо было под­мять диалоги, не изменяя их сути, под разговорный, молодежный жар­гон. И здесь мне очень помогли исполнители. Если вопрос с актрисой на роль учительницы решился сразу, – я давно люблю и почитаю пронзительный, трогательный талант Марины Нееловой, – то осталь­ных исполнителей пришлось искать и делать кинопробы. Я стал искать среди реальных десятиклассников. Было немало поисков, репетиций, кинопроб, прежде чем мы остановились на исполнителях. Наташа Щу­кина и Дима Марьянов (после фильма – студенты театрального учили­ща им. Б. Щукина, а ныне артисты-профессионалы) были найдены в школьном театре, где они оба играли в спектакле «Доброй охоты» по книге Р. Киплинга «Маугли». Федя Дунаевский перед этим снялся в главной роли в ленте К. Шахназарова «Курьер», а у Володи Тихомирнова, солиста балета, тоже имелся небольшой киноопыт. Главное, что по возрасту, по психофизическим данным юные исполнители соответ­ствовали персонажам. Кроме того, я использовал ребят в качестве своего рода «ревизоров» диалога. Каждую фразу мы пропускали через лич­ный опыт молодых исполнителей, используя знание среды, а также их субъективные особенности. Я старался тем самым приблизить диалог к жизни. Но когда я говорил, что не только ты ведешь произведение, но и оно тебя ведет, я имел в данном случае в виду ту жестокость, которой была пропитана ткань пьесы. Все сюжетные перипетии исходили из безжалостности, немилосердности юных героев. Причем, как мне казалось (именно это было интересным для меня), – о своей бессердечнос­ти герои даже не подозревали. Подлинное «я» каждого раскрывалось по мере движения событий и во многом неожиданно для самих героев. Они до визита к учительнице сами не подозревали о своих дурных на­клонностях, не догадывались, на что способны. Делать ленту о заведо­мых уголовниках, которые пришли вышибить из учительницы необхо­димое им любыми средствами, представлялось мне примитивным, обедняющим жизнь. Куда глубже было бы начать сюжет почти с пустя­ка, с неловкой просьбы милых симпатичных десятиклассников и посте­пенно, шаг за шагом, довести его до раскрытия их внутренней сущнос­ти, до показа ужасного финала. Было важно проследить, как каждый последующий шаг молодых людей, открывая в них новое, гнусное, от­резает им путь к отступлению в добро, вынуждает их подняться на сле­дующую ступень насилия. То есть, хотелось спрятать, скрыть, по воз­можности уничтожить авторский волюнтаризм, диктующий действия молодым персонажам, хотелось постараться придать их поступкам естественность жизненного развития. По сути, фильм – единоборство учительницы и четырех юных существ, которые в сумме как бы создают один многогранный молодежный образ. Противостоит им сорокалет­няя учительница, шестидесятница по убеждениям, идеалы которой тоже несколько проржавели под влиянием затхлого времени. И тем не менее, в главных своих критериях – что такое честь, добро, правда, любовь, – она осталась на праведных, истинных позициях. Конечно, лживая педагогическая система проникла в поры Елены Сергеевны, ко­нечно, порой она не замечает, как декламирует набившие оскомину идейные пошлости, общие места. Конечно, коррозия, поразившая все наше общество, затронула и ее. По-моему, Неелова донесла все это тонко, филигранно, одновременно с горечью и симпатией к своему пер­сонажу. Надо признать, что молодежь выписана и сыграна более нега­тивными красками. Но когда мне говорят, что я сделал фильм, направ­ленный против молодежи, я не могу с этим согласиться. Это – чушь! «Дорогая Елена Сергеевна», в первую очередь, – рассказ о крахе поко­ления, к которому принадлежит учительница. Эта страшная ночь в квартире Елены Сергеевны раскрывает ей глаза на бессмысленность ее работы и жизни. Ибо педагогический результат оказался противопо­ложным ее желаниям и намерениям. Эта ночь обнажает полное жизненное и профессиональное фиаско учительницы. Фильм, во вторую оче­редь, – рассказ о том, куда привели юношей и девушек фальшивые ло­зунги, вранье, показуха – те нормы, по которым жили – да во многом живут и сейчас – взрослые. И в-третьих, фильм показывает, каким же уродливым взросло юное поколение, воспитанное на лживых, фальши­вых постулатах. Циничные, жестокие, бездуховные, эгоистичные парни и девчата, которые не остановятся ни перед чем для достижения своих корыстных целей. Но это не столько их вина, сколько их беда! Однако в том, что запальчиво декларируют десятиклассники, немало горькой правды, колких, жестоких и справедливых разоблачений. Во­прос только в том, ради чего режется эта самая «правда-матка». К сожалению, в данном случае – для того, чтобы оправдать собственные подлости.
   Ребята-исполнители так беззаветно отдавались работе, так нату­рально выглядели в ролях подонков, были столь неистовы, что я по­степенно начал перекладывать на них свое отношение к персонажам. Я начал отождествлять исполнителей с героями и потихоньку нена­видел их. Каждый вечер, когда я возвращался со съемки домой, у меня болело сердце. «Боже, чем я занимаюсь на старости лет, – говорил я себе. – Какой ужас жить в таком обществе, среди таких чу­довищ. Что будет со страной?..»
   Вероятно, чувство, испытываемое мною, говорило о полной от­даче и режиссера, и артистов ситуациям фильма и его персонажам, когда игра воспринималась уже взаправду, как сама жизнь. (Призна­юсь, каждый раз, когда я смотрю эту картину, у меня портится на­строение, начинает покалывать в сердце, депрессия охватывает меня. Обычно после всех моих картин зрителю хочется жить. И, пожалуй, это единственная моя лента, после которой жить как-то не хочется. Поэтому из инстинкта самосохранения я стараюсь смотреть «Доро­гую Елену Сергеевну» как можно реже. Я ничуть не жалею о том, что сделал эту ленту. Для меня «Дорогая Елена Сергеевна» – это крик, это предупреждение. Фильм ставит, как мне кажется, безжа­лостный диагноз болезни нашего общества. На излечение этой бо­лезни, думается, потребуется немало десятилетий, и то при условии, что наша нынешняя социальная система превратится в нормальную, демократическую, человеческую, правовую.)
   МАЙ. Фирма «Мелодия» затеяла выпуск моей пластинки. В нее должны войти песни на мои стихи, которые сочинили композиторы Андрей Петров, Сергей Никитин, Александр Блох. Песни поют Л. Гурченко, А. Фрейндлих, Н. Караченцов, В. Пономарева, О. Ба­силашвили, Татьяна и Сергей Никитины. А также на пластинке должно быть около двадцати стихотворений в авторском исполне­нии, то есть в моем. Несколько вечеров режиссер пластинки Э. Верник бился со мной, как с чтецом. Я очень старался. И еще раз понял: актер – труднейшая профессия. Наконец-то записали...
   ИЮЛЬ. В библиотечке «Огонька», приложении к журналу, вышла крохотная, ценой в 15 копеек, книжечка моих стихотворений «Внутренний монолог». Событие для меня не ординарное. Скорее всего, это, как говорят в Одессе, сразу две книги – первая и послед­няя одновременно. Признаюсь, я не считаю себя профессиональным поэтом. И вообще поэтом. Но поэзию и поэтов люблю, недурно знаю. И некоторую слабость к собственному сочинительству испы­тываю. Думаю, потребность писать стихи появилась у меня оттого, что кинематограф – искусство коллективное. Несмотря на примат режиссера, на его доминирующее положение в создании фильма, каждая кинолента – это сплав дарований (или бездарностей) и сце­нариста, и актеров, и оператора, и композитора, и художника, и, ра­зумеется, постановщика. Ну, а создание стихотворения – это инди­видуальный процесс, очень личный, глубоко интимный... Причем, честно говоря, процесс совершенно неуправляемый. Иногда стихи возникают часто, чуть ли не каждый день, а иной раз не появляются по нескольку месяцев. Причем это не зависит от занятости или за­грузки. Факт сей лишний раз говорит о моей непрофессиональности в поэтическом смысле...
 
   Как постепенна смена возраста, 
   и как расплывчаты приметы. 
   В усталой и осенней взрослости 
   бушуют отголоски лета.
 
   Но вот придвинулось предзимье... 
   И, утренним ледком прихвачено, 
   Вдруг сердце на момент застынет... 
   А в нас еще весна дурачится.
 
   Такая вот разноголосица, 
   смешные в чем-то несуразности: 
   и детства отзвуки доносятся, 
   и смерть кивает неотвязная.
 
   * * *
   В трамвай, что несется в бессмертье, 
   попасть нереально, поверьте. 
   Меж гениями – толкотня, 
   и места там нет для меня.
 
   В трамвае, идущем в известность, 
   ругаются тоже и тесно. 
   Нацелился, было, вскочить... 
   Да, черт с ним, решил пропустить.
   А этот трамвай – до Ордынки... 
   Я впрыгну в него по старинке, 
   повисну опять на подножке 
   и в юность вернусь на немножко.
 
   Под лязганье стрелок трамвайных 
   я вспомню подружек случайных, 
   забытых товарищей лица... 
   И с этим ничто не сравнится.
 
   Я все еще, как прежде жил, живу, 
   а наступило время отступленья. 
   Чтобы всю жизнь держаться на плаву, 
   у каждого свои приспособленья.
 
   Я никогда не клянчил, не просил, 
   карьерной не обременен заботой... 
   Я просто сочинял по мере сил 
   и делал это с сердцем и охотой.
 
   Но невозможно без конца черпать, – 
   колодец не бездонным оказался. 
   А я привык давать, давать, давать!.. 
   и, очевидно, вдрызг поиздержался.
 
   Проснусь под утро... Долго не засну... 
   О как сдавать позиции обидно! 
   Но то, что потихоньку я тону, 
   покамест никому еще не видно.
 
   Богатства я за годы не скопил... 
   Порою жил и трудно, и натужно. 
   В дорогу ничего я не купил... 
   Да в этот путь и ничего не нужно.
 
   АВГУСТ. Работа над сценарием по роману Владимира Войновича.
   СЕНТЯБРЬ. Очевидно, потому, что я был первым лауреатом, по­лучившим приз «Золотой Дюк» в 1987 году, на следующий год мне предложили стать председателем жюри Одесского кинофестиваля. Среди членов жюри были Виталий Коротич, Михаил Жванецкий, Илья Глазунов, Никита Богословский...
   Из фильмов, представленных на конкурс, две ленты поставили мои ученики: Юрий Мамин, работающий на «Ленфильме» («Фон­тан»), и Вагиф Мустафаев из Баку («Мерзавец»), Кроме того, в конкурсе участвовали «Игла» Рашида Нугманова, режиссера из Казахстана, с Виктором Цоем в главной роли, ленфильмовская картина «Господин оформитель» Олега Тепцова, попавшая на Одесский кон­курс явно по недоразумению, «Воры в законе», нашумевший бестсел­лер Юрия Кары со студии им. М. Горького и «Убить дракона» Марка Захарова по пьесе Евгения Шварца.
   Критерии оценки, которые я предложил членам жюри, были такие: 1) Фильм должен быть занимательным, чтобы было интерес­но смотреть; 2) Фильм должен быть произведением искусства; 3) Фильм должен содержать в себе прогрессивный, морально-нравст­венный или гражданский, заряд. Соединение всех трех компонентов в одной кинокартине и определяло победителя. По единогласному мнению всех членов жюри (причем я нарочно высказывался в обсуж­дении последним, чтобы никак не давить, не воздействовать на ре­шение жюри) приз «Золотой Дюк» был присужден ленте Юрия Ма­мина «Фонтан». Зрительское же жюри присудило фильму Юрия Кары «Воры в законе» специальный приз под названием «Три К», что означало: «Кич, Коммерция, Конъюнктура». Но наше, профес­сиональное, жюри к этому не имело никакого отношения.
   P.S. Не скрою, мне было радостно, что на фестивале были пред­ставлены ленты моих учеников. Году в семьдесят восьмом я начал преподавать на Высших режиссерских курсах, вести мастерскую комедийного фильма. Сейчас мои бывшие студенты, многие, во всяком случае, вышли на большой экран, и я переживаю незнакомое мне раньше, приятное чувство «отцовства». «Праздник Нептуна» был де­бютом Юрия Мамина, а после «Фонтана», который нахватал еще и международные призы, Мамин сделал новые комедии «Бакенбарды» и «Окно в Париж». Фильм «Защитник Седов», талантливо снятый Евгением Цымбалом (это его дебют) рассказывает о мрачных собы­тиях 37-го года. Снятый по рассказу прекрасного писателя Ильи Зве­рева, фильм Цымбала собрал целый букет наград, включая европей­ского «Оскара». Потом молодой режиссер перенес на экран «По­весть непогашенной луны» Бориса Пильняка. Но фильм был закон­чен тогда, когда наше кино уже не могло прорваться на экраны, и эту ленту мало кто видел.
   «Черный монах» – экранизация А. П. Чехова. Этот фильм Ивана Дыховичного был награжден на Венецианском фестивале призом за лучшее изображение. А потом он поставил «Прорву». Исаак Фридберг за свою «Куколку» – фильм жесткий, правдивый, мастерский – получил две премии на престижном кинофестивале в Западном Берлине. С успехом прошел у публики и не был обделен вниманием критики «Мерзавец» Вагифа Мустафаева. «Долой ком­мерцию на любовном фронте»– весьма любопытный эксперимент. Это экранизация рассказа Михаила Зощенко, сделанная Михаилом Солодухиным в двух временах. Один и тот же сюжет был разыгран режиссером дважды – во времена, когда он был сочинен писателем (конец двадцатых – начало тридцатых годов), и в наши дни. В обоих случаях играли одни и те же актеры.
   ОКТЯБРЬ. Запуск в производство фильма «Жизнь и необычай­ные приключения солдата Ивана Чонкина».
   НОЯБРЬ. Премьера «Забытой мелодии для флейты» в Кеннеди-центре в Вашингтоне.
   ДЕКАБРЬ. Выдвижение меня кандидатом в народные депутаты СССР.
 
   1989 год
   ЯНВАРЬ—МАРТ. Когда меня на собрании трудового коллектива «Мосфильма» выдвинули кандидатом в депутаты (я об этом предва­рительно не знал!), то я несказанно удивился, был попросту ошара­шен. Если бы несколько лет назад мне бы сказали, что меня, беспар­тийного, комедиографа, выдвинут в парламент страны, я решил бы, что надо мной издеваются. Честно говоря, я немного одурел от лест­ного предложения. Вероятно, только этим можно объяснить то, что я немедленно не взял самоотвода. Больше того, я прервал заграничную командировку, чтобы принять участие в окружном предвыборном со­брании. Доверенными лицами у меня были люди талантливые и умные – режиссер Марк Захаров и актер Леонид Филатов. Моя ко­манда даже заготовила плакат: «Должен быть хоть один член парла­мента с чувством юмора!» Но чувство юмора настолько отсутствова­ло среди шестисот разъяренных выборщиков, что я дал знак своей ко­манде, чтобы этот плакат не демонстрировали. Он мог вызвать об­ратное действие. Моими соперниками оказались академик Сахаров, министр Ельцин, историк Афанасьев, журналист Черниченко, воен­ный историк Волкогонов, космонавт Леонов, преподаватель марк­сизма Института международных отношений Ашин, два врача, на­чальник автобазы, пилот гражданской авиации, всего, в общем, 16 человек. Тогда это было рекордное количество кандидатов на одно место. Потом Сахаров баллотировался по Академии наук, а Ельцин и Афанасьев ушли в другие округа. У одного кандидата нервы не вы­держали, и он взял самоотвод. К сожалению, это был не я. Осталось нас двенадцать конкурентов. Янаписал очень прогрессивную про­грамму и начал встречаться с избирателями. Участвовал я и в теледе­батах. Встречи с избирателями – это совсем не то, что встречи со зрителями. На встречах со зрителями присутствуют, как правило, почитатели, люди, интересующиеся кинематографом, в общем, пуб­лика весьма интеллигентная. Избиратели – это совсем другое, это – народ во всем его многообразии. Главную активность несут домохозяйки и пенсионеры, ибо работающие в это время на службе. Все встречи с избирателями происходили в утренние часы, так как ве­черами залы были заняты платными мероприятиями. Часть избирате­лей, недовольная жизнью, считает себя твоими судьями, другая часть, тоже недовольная жизнью, болеет за других кандидатов и пришла с намерением загнать тебя в угол. Есть, конечно, и сторонники, впро­чем, тоже недовольные жизнью. Есть и такие, которые говорят: «По­теряем хорошего режиссера, приобретем плохого политика». Некото­рые, при бурной поддержке остальных, требуют от тебя конкретных действий. Эти некоторые, естественно, тоже недовольны жизнью. Во­обще довольных жизнью среди избирателей я не встретил. Может, мне просто не повезло.
   От меня, в частности, хотели, чтобы я провел метро в Солнцево (это пригород Москвы). Когда я впервые услышал это требование, у меня потемнело в глазах. Я точно знал, что сделать этого не сумею, мне такое не по плечу. Кроме того, меня обязали закрыть три эколо­гически вредных завода. А я вместо того, чтобы обещать, сказал, что я их к чертовой бабушке взорву. Мое легкомыслие не понравилось избирателям. Они были настроены серьезно. Еще я должен был по­строить школу, детский сад и провести асфальтовую дорогу, сейчас уже запамятовал куда. Признаюсь, я о себе всегда был недурного мнения, но, честно говоря, не в такой степени. Все эти требования (их еще называют красиво «наказы избирателей») сопровождались угрозами, что иначе меня не изберут, а отдадут голоса за моих конкурентов, которые обещали все это сделать. И тут я дрогнул. Обе­щать, что я совершу эти поистине геракловы подвиги, я не решился. Больше того, я понял, что сгоряча схватился вовсе не за свое дело. Я вспомнил замечательную фразу из старого протазановского филь­ма: «Самое главное в профессии вора, а также святого – это вовре­мя смыться...» И вспомнил ее своевременно. Было еще одно обстоя­тельство. Пожалуй, главным моим соперником был журналист Юрий Дмитриевич Черниченко. Он страстно желал стать народным депутатом. У нас с ним одна и та же группа идеологической крови. А нигде, ни в одной стране, одна партия не выставляет двух своих членов на выборах на одно место – они могут только помешать друг другу. И я решил тихо сойти с дистанции, ибо самоотвод брать уже было поздно. Я не поехал на радиодебаты кандидатов, а предпо­чел отправиться в это время в больницу и навестить больного друга. Имея в руках мосфильмовскую типографию, я мог бы заклеить весь избирательный округ своими листовками. А хорошие слова о себе я бы уж постарался сочинить. Все-таки я член Союза писателей. У конкурентов типографская кишка была тонка. Но я не выпустил ни одной листовки. Я хотел занять третье место. Ни в коем случае не второе. При третьем месте я не участвовал бы в переголосовании, которое должно было состояться два месяца спустя после первых вы­боров. А бронза, при том что я не предпринял никаких усилий к де­путатству, меня вполне бы устраивала. Конечно, оказаться где-ни­будь на десятом, одиннадцатом месте – это был бы щелчок самолю­бию. Так и вышло. По числу голосов я был третьим, что меня пол­ностью удовлетворило. При переголосовании победил Ю.Черничен­ко, что меня тоже полностью удовлетворило. По моей просьбе к Черниченко перешли голоса тех, которые, хорошо ко мне относясь, считали, что я действительно мог бы быть депутатом. Они ошибались, но огромное им за это спасибо. Так что итогами выборов в нашем округе я очень доволен...
   ЯНВАРЬ—ИЮНЬ. Подготовительный период по фильму о Чонкине: поиски исполнителей, выбор натуры, многочисленные кино­пробы, работа над эскизами декораций, поиск реквизита, подбор костюмов, поиски самолета ПО-2, посадки ПУКСа в деревне, пере­говоры с английской фирмой «Портобелло» и т.д.
   МАРТ—АПРЕЛЬ. Приезд в СССР В. Войновича. Окончательная доделка сценария...
   Тут придется прервать дневник, ибо эпопея с непостановкой фильма о Чонкине требует подробного рассказа.