Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

ГОЛУБИ СПЯТ…

   Все эти идиотские приключения с бюстом Ленина напомнили мне «Полоцк» с его капитаном и боцманом… И мне захотелось снять такой фильм: стоит никому не нужный корабль, с него все воруют, на место украденного ставят лозунги; украли и собственный якорь. Положили его на прогнившую палубу, он ее продавил, упал на днище, пробил днище – и корабль пошел на дно. Команда прыгнула в воду и поплыла к берегу.
   Позвонил Конецкому. Ему идея понравилась. Он приехал в Москву писать сценарий, остановился у меня. И мы придумали хороший финал: когда корабль пошел на дно и матросы спрыгнули, капитан надел парадный китель с орденами, вышел на мостик и взял под козырек. Но когда вода дошла капитану до горла, движение остановилось: корабль килем встал на грунт. И посреди моря из воды торчит голова в фуражке с рукой под козырек. (Это все я потом использовал в фильме «Фортуна».)
   Вечером мы с Конецким пошли ужинать в ресторан Дома литераторов: там в те времена собирались молодые гениальные писатели. (Не гениальных не было.) Сели. Заказали. К нам подсел писатель Юрий Казаков, друг Конецкого. Конецкий предложил взять его в соавторы:
   – Вот в итальянских фильмах сценаристов – как собак нерезаных, по семь штук.
   – Если он согласен, я – за, – сказал я.
   – А актер Филиппов сниматься будет? – спросил Казаков.
   – Будет.
   И он согласился.
   Дальше, когда заговорили о кино, у меня появилось подозрение, что Казаков за всю жизнь видел всего один фильм – «Карнавальная ночь».
   Потом к нам подсел писатель Василий Аксенов. И Конецкий его тоже позвал в соавторы. А потом к нам подошел сценарист Валентин Ежов и, узнав, что мы собираемся вчетвером писать сценарий, сказал:
   – Три прозаика и один режиссер. А кто сценарий будет писать?
   Пригласили и Ежова.
   Снимать фильм решили в Одессе – там тепло. И сценарий договорились писать там. И дали слово – пока не поставим слово «конец», никто ни грамма не пьет.
   На следующий день все впятером поехали к директору «Мосфильма». Директор одобрил нашу инициативу коллективной работы, заключил с нами договор и позвонил в бухгалтерию, чтобы нам сегодня же выплатили аванс.
   На сей раз нас никто не командировал, мы приехали в Одессу за свой счет. В гостиницу устроились с большим трудом – получили одну большую комнату на пятерых в гостинице «Красная» (и то только потому, что Ежов был лауреатом Ленинской премии). Естественно, все были недовольны. Ворчали: «На кой черт они привезли режиссера, если он даже о гостинице позаботиться не может».
   Устроились, пошли в ресторан обедать. Казаков хотел заказать сто грамм, я постучал по столу пальцем, напоминая о договоре: пока не поставим точку, не пьем.
   – А чего тогда сидим? – сказал Казаков. – Давайте работать.
   – Давай, – сказал Конецкий. – Какие у тебя предложения?
   Казаков сказал, что он в сценариях ничего не понимает и поэтому напишет отступления – как смеялось море, как пахли доски, как горела лучина… Чем больше будет страниц, тем больше заплатят. Я объяснил, что сценарий по страницам не оплачивается. Нам подписали максимум и больше не дадут.
   – А мы в журнале напечатаем, – сказал Казаков.
   Аксенов предложил сделать историю капитана и корабля второстепенной, и ввести внучку капитана, жениха внучки, и центром сюжета сделать конфликт поколений. (Василий Аксенов был самым модным у молодежи писателем.)
   – Что, так и будет эта внучка в шлюпке между кораблем и берегом мотаться? – спросил Конецкий.
   – Ну пусть корабль не на рейде, а у причала стоит.
   – А якорь? А голова в фуражке? Мы же заявку подали с таким сюжетом.
   – Ну, раз подали, давай писать ту, – пожал плечами Аксенов. – Вы спрашивали о предложениях, я и сказал.
   – Валя, а ты что скажешь? – спросил я Ежова.
   – Я думаю, что все должно быть в меру, – сказал Валя. – Я понимаю, дали слово не пить – не пьем. И это нормально. Но начало работы надо отметить! Мы ж православные люди.
   И на этом все согласились.
   Вечером в нашем номере за столом сидели: польский эстрадный квартет, матросы китобойной флотилии «Слава», Нани Брегвадзе, (она гастролировала в Одессе и остановилась в нашей гостинице), братья Минц – циркачи из Майкопа, поклонницы Аксенова, поклонники Казакова и Конецкого, Петр Тодоровский с гитарой (он тогда жил в Одессе) и кинорежиссер Юрий Чулюкин – блестящий чечеточник…
   На третий день меня разбудил телефонный звонок: по почте пришла бандероль на мое имя, надо забрать ее внизу. Спустился, взял, вернулся в номер.
   Православные соавторы спят по своим койкам. Я отодвинул остатки вчерашнего пиршества, положил бандероль на стол, распаковал. Там был сценарий и конверт. В конверте записка: «Уважаемый Георгий Николаевич. Прошу ознакомиться с режиссерским сценарием „Девчонки с юга“, (авторы Нусинов и Лунгин, режиссеры Абдылдаев и Гуревич) и сообщить ваше мнение. Главный редактор Госкино Дымшиц».
   (До отъезда я согласился быть художественным руководителем этого фильма.)
   Читать сценарий мне было не по силам. Решил отделаться общими словами. Я поставил на стол пишущую машинку, вставил чистый лист и быстро стал печатать: «Уважаемый Александр Львович! Ознакомившись с режиссерским сценарием „Девчонки с юга“ (Авторы Нусинов и Лунгин. Режиссеры Абдылдаев и Гуревич), я…» Дальше застопорилось.
   Стук машинки разбудил соавторов. Казаков посмотрел в окно и сказал:
   – Голуби спят, на хер…
   – Бунин ты, Юра, – сказал Ежов. – Чехов!
   Юрия Казакова критика называла «современным Буниным», и портреты его за рубежом печатались в журналах рядом с английской королевой.
   – Который час? – спросил Конецкий.
   – Восемь.
   – Пора на Привоз за копченой ставридой ехать.
   На следующее утро я хотел прочитать сценарий «Девчонки с Юга», опять не смог. Начал печатать и опять застрял на том же месте…
   В итоге я отправил телеграфом на имя Дымшица такой отзыв:
   «Уважаемый Александр Львович! Ознакомившись с режиссерским сценарием „Девчонки с юга“, (авторы Нусинов и Лунгин, режиссеры Абдылдаев и Гуревич), я всю неделю пью ваше здоровье. Ваш Георгий Данелия». (К счастью для меня, Дымшица через месяц куда-то перевели.)
   Но все на свете кончается и веселье тоже. И мы опять сели за стол совещаться. Ежов попросил напомнить сюжет. Я рассказал еще раз.
   Казаков сказал, что он в кино ничего не понимает и напишет отступления.
   Аксенов сказал, что раз договор подписали, надо работать.
   А Ежов сказал, что все хорошо в меру. Уже почти сутки постимся…
   …Первым улетел Аксенов – в Калининград, к маме. За ним – Юрий Казаков, в Алма-Ату, переводить очень толстый роман с казахского на русский. Потом Конецкого вызвали в Ленинград на партсобрание. (Он подписал письмо в чью-то защиту, и теперь ему надо было получить выговор.)
   Мы с Ежовым проводили Конецкого, заплатили за гостиницу – за номер, за телефон, за разбитую люстру (ее разбили братья Минц из Майкопа, когда показывали свое мастерство – жонглировали пустыми пивными бутылками). И денег у нас осталось десять рублей на двоих.
   Мы купили палубные билеты на корабль «Грузия» и поплыли в Ялту: там тогда снималась в фильме моя жена Люба. Ночью стоим на палубе, облокотившись на фальшборт, – внизу море, над головой звезды. Я предлагаю варианты начала сценария, Ежов молчит.
   – Валя, ну что ты молчишь? Не нравится то, что я предлагаю, – предложи другое. Ты же сценарист.
   – Предлагаю…
   И Ежов предложил сюжет про корабль отложить, а сейчас написать сценарий о человеке, у которого обнаружили тридцать три зуба, и сделали из него «национальную гордость».
   – Что-то в этом есть. – сказал я, подумав.
   Начали «разминать» сюжет про зубы – покатилось. Пока шли до Ялты, напридумывали на две серии.
   Устроились в Ялте: Ежов в доме творчества писателей, а я в гостинице у Любы. Я сразу же позвонил Конецкому, рассказал новый сюжет и попросил его приехать в Ялту – будем писать вместе. Конецкий взял путевку в дом творчества писателей и прилетел.
   К этому времени мы с Ежовым уже написали страниц десять (записывал Ежов своим каллиграфическим почерком.) Конецкий прочитал и сказал:
   – Братцы, мне здесь делать нечего.
   Оказалось, он был убежден: Ежов писать не умеет, умеет только трепаться, я тоже не мастак, а кто-то же должен достойно изложить сюжет на бумаге. Поэтому и прилетел. А теперь понимает, что никакой потребности в нем нет. Но мы его уговорили остаться:
   – Без твоего юмора сценарий будет хуже.
   (Когда я писал эту книгу, позвонил мне из Санкт-Петербурга Виктор Конецкий: «Включи телевизор „Тридцать три“ идет!» И это был наш последний разговор. Через неделю Конецкого не стало).
   Сценарий мы писали втроем три месяца. Сначала в Ялте, потом в Болшево, потом в Малеевке. Дисциплину не нарушали, работали по шестнадцать часов. Когда поставили слово «конец», Конецкий сказал:
   – Не примут.
   Мы прошлись бдительным оком по сценарию и вынули несколько эпизодов, которые, как нам казалось, явно делали его «непроходным». Для редактуры оставили один эпизод в качестве «собачки». (Как в анекдоте про художника: на любой картине он в правом углу сажал собачку. Комиссия, когда принимала работу, спрашивала: «А зачем собачка?» – «Для уюта». – «Не нужна собачка, уберите!» Он горько вздыхал и замазывал собачку. А не было бы собачки, комиссия к чему-нибудь другому бы придралась.)
   «Собачкой» у нас был эпизод с кагэбэшником.
   По сюжету, у Ивана Сергеевича Травкина нашли тридцать три зуба. И сразу – радио, телевидение, слава, поклонники… Вызывают его в КГБ:
   – Под чью диктовку вы распространяете слухи, что у вас не тридцать два, а тридцать три зуба? Мы-то знаем под чью, но для вас лучше будет, если вы добровольно признаетесь
   – Но у меня действительно тридцать три зуба!
   – Продолжаете упорствовать?
   – Не верите – посчитайте.
   – Гражданин Травкин, в СССР вас триста миллионов. Что же, по-вашему, мы у каждого зубы будем считать?
   «Собачка» сработала: худсовет навалился на этот эпизод, мы его выкинули, и сценарий, к нашему удивлению, прошел.