Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

ВЕРИКО

   Если уж я начал рассказывать о маме, то должен рассказать и о Верико – в моем сознании они неразлучны. Верико, – по существу, моя вторая мать.
   В семнадцать лет, окончив гимназию святой Нины в Кутаиси, Верико, не спросив ни у кого разрешения, уехала в Москву, прошла актерский конкурс, и ее взяли в Театр Революции к Охлопкову. Через два года вернулась в Тбилиси и стала ведущей актрисой в театре знаменитого грузинского режиссера Константина Марджанишвили.
   Из рассказов Михаила Чиаурели. Верико не была красавицей, но в ней было столько шарма, что мужчины сходили с ума. Поклонников у нее было очень много, но полюбила она молодого скульптора, обаятельного красавца Михаила Чиаурели. И он в нее влюбился и оставил ради нее жену и ребенка. Отец Михаила Эдишер, тбилисский зеленщик, долго не мог простить за это сына. А о Верико он даже слышать не хотел: «Чтобы я никогда в глаза не видел эту шлюху!»
   Чиаурели послали на стажировку в Германию. Верико поехала с ним. Из Германии Верико вернулась раньше мужа. Чиаурели купил в Германии подарки родителям и попросил Верико отнести эти подарки его отцу: «Когда он тебя увидит, он меня простит. Вкус у него есть».
   Верико надела самое скромное платье, туфли без каблуков, гладко причесалась, на голову накинула платок и пошла к свекру.
   Старый Эдишер – в шлепанцах, в сатиновых брюках, заправленных в шерстяные носки и в рубашке навыпуск – сидел в тбилисском дворике на ступеньках веранды первого этажа и перебирал четки. Верико подошла и поставила перед ним кожаный саквояж с подарками.
   – Здравствуйте, батоно Эдишер. Это вам ваш сын Миша прислал из Германии.
   – Спасибо. А ты кто?
   – Я та самая Верико, батоно Эдишер.
   Эдишер внимательно оглядел Верико.
   – Да… – он тяжело вздохнул. – Теперь я понимаю Мишу. Ты такая красивая, такая хорошая… Разве можно в тебя не влюбиться?
   Верико засмущалась и, чтобы поменять тему, сказала:
   – Батоно Эдишер, здесь вот Миша вам кое-что купил и для мамы – очень красивую шаль.
   – Да? Спасибо, милая. Сейчас мы ее позовем… Соня! Соня!
   – Что хочешь? – с веранды третьего этажа выглянула мать Чиаурели.
   – Иди сюда! Мишина блядь приехала!
   …Верико гордилась вся Грузия. Она была величественной и мудрой, как царица. Когда Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев посетил Грузию, встречать его просили Верико.
   Но она была и другой. Простой и заботливой. Если я приходил, а Верико была дома одна, она накрывала на стол, ставила тарелки, несла суп… Мне даже хлеб нарезать не давала:
   – Сиди. Я женщина.
   Заботилась она обо мне как мать. После желчного перитонита мне была прописана строгая диета. Но когда я приезжал в Тбилиси, то, естественно, меня все время приглашали в гости. Только просили: «Пусть Верико ничего не знает!» Верико боялись: она очень за мной следила и виновникам нарушения моей диеты выдавала по полной программе: «Гиечка легкомысленный, но вы-то должны понимать, что ему кутить вредно!»
   (Гиечкой меня звали мама и Верико. А потом – Софико. А сейчас – внук Петя: он называет кафе-мороженое, куда я его вожу, «Гиечкин ресторан».)
   …Верико было под девяносто, но она все еще играла на сцене. Правда, редко. Я прилетел в Тбилиси как раз в день, когда был спектакль Верико. Вечером пошел в театр. Прошел через служебный вход. В проходе перед актерскими комнатами меня остановили и показали на невысокого с седыми усиками старичка в широкополой шляпе: «Это твой дядя из Америки». Какой дядя из Америки? У меня родственников за границей нет!
   Оказалось, были. Муж одной из бабушкиных сестер, генерал Сокольский, после революции оказался в Америке вместе с сыном Алексом. Алекс там обосновался, стал американцем и сейчас, через семьдесят с лишним лет приехал в СССР в качестве туриста. С супругой. В самолете, когда летел из Москвы в Тбилиси, рассказал соседу по креслу, грузину, что родился в Грузии и раньше жил в Кутаиси, там даже родственники какие-то остались, Анджапаридзе. Грузин спросил, не родственница ли ему актриса Верико Анджапаридзе? Она тоже из Кутаиси.
   – А сколько ей лет?
   – Да столько примерно, сколько и вам.
   – Быть может, это Верочка, моя кузина. А ее можно найти?
   – Можно. Выйдете из самолета и спросите кого угодно, вам любой скажет.
   Устроившись в гостинице, Алекс позвонил Верико. Верико сказала, что, конечно, помнит его, но прямо сейчас принять не может: готовится к спектаклю. Пригласила его на спектакль, билет пообещала прислать в гостиницу: «А после спектакля мы поедем ко мне, поужинаем, поговорим…»
   И вот Алекс – типичный американец – стоит возле прохода из артистической на сцену и ждет, когда появится Верико. С ним жена – высокая, спортивная американка лет под восемьдесят. (Американки всегда выглядят моложе своих лет.) Сначала в проходе появилась молодая актриса.
   – Это Верочка? – спросил Алекс.
   – Нет.
   Вышла костюмерша среднего возраста.
   – Это?
   – Нет.
   Потом вышла Верико. Идет, ни на кого не смотрит – в образе.
   – Вот Верико.
   – Верочка! – закричал Алекс. – Верочка, это я!
   – Здравствуй, Саша. Я вижу… – не останавливаясь, проговорила Верико. – Потом, потом…
   – Верочка, мне прислали билеты, спасибо! Сколько я должен?
   – Не говори глупости, Саша…
   – Нет, ты скажи, сколько? У меня есть русские деньги!
   – Засунь их себе в жопу, – не выходя из образа, сказала Верико и прошла на сцену.
   Алекс захохотал. Перевел жене – та тоже заржала.
   – Она и в детстве такая же остроумная была, – радостно объяснил Алекс окружающим.
   …А после спектакля Верико устроила банкет, и они с кузеном до утра вспоминали детство…
   Между прочим. Раз уж вспомнил про Алекса, не могу не рассказать и про Гамлета. Года за два до войны в Марджановском театре, в финальном акте спектакля «Дама с камелиями», когда Маргарита Готье произносила свой предсмертный монолог, вдруг раздалось громкое: «Ы-ы… Ы-ы…»
   Верико – она играла Маргариту – глянула в зал и еле удержалась, чтобы не рассмеяться.
   В пятом ряду партера басом рыдал пятидесятилетний толстый милиционер. (Это был младший сержант милиции Гамлет Мамия, тот самый, который потом подарил барана. Билет в театр ему дал кто-то, кто сам не смог пойти.)
   С тех пор Гамлет не пропускал ни одного спектакля «Дамы с камелиями» и каждый раз в финальной сцене громко рыдал. И Верико еле удерживалась от смеха. Когда Гамлет заревел в пятый раз, Верико попросила администратора театра объяснить этому обормоту, что так громко переживать во время спектакля нельзя.
   – Не могу не плакать, – сказал Гамлет администратору, когда тот нашел его после спектакля. – Женщину очень жалко.
   – Тогда вообще не приходи. Ты своим ревом мешаешь актрисе играть. Понял?
   – Понял.
   Перед началом следующего спектакля администратор доложил Верико, что все в порядке – обормота в театре нет. Но в последнем акте откуда-то сверху опять донеслось знакомое: Ы-ы… Ы-ы…"
   Это младший сержант милиции Гамлет Мамия, чтобы не мешать Верико, купил билет на галерку в самый последний ряд.
   – Бог с ним, – решила Верико и велела выдавать ему контрамарки. Она была актрисой, и рыдания Гамлета были ей все-таки приятны. С тех пор Гамлет не пропускал ни одного спектакля с участием Верико. И каждый раз рыдал…
   Мама и Верико были очень дружны и скучали друг без друга. Часто разговаривали по телефону, писали письма, и мама каждый год обязательно ездила в Тбилиси повидаться с сестрой.
   Первого мая восьмидесятого года мне позвонила Верико: «Гия, прилетай. Меричка заболела». Я успел на последний самолет, прилетел в Тбилиси, мама в больнице – инсульт. И, пока она болела, я на каждые выходные летал в Тбилиси (совсем там остаться не мог, монтировал картину в Москве). Когда болеют близкие, всегда кажется – есть лекарство, которое может помочь, и я доставал и привозил импортные лекарства.
   В тот раз я привез американское. Поднялся к маме в палату, а там, как всегда, сидят Верико (она приходила каждый день) и медсестра Тамара (я ее привез из Москвы, и она неотлучно дежурила при маме, даже в город ни разу не вышла).
   – Вот, мама, новое лекарство. Теперь ты поправишься.
   – Зачем? – после инсульта мама говорила плохо, с трудом можно было разобрать слова. – Я уже старая, дайте мне умереть.
   Маме тогда было семьдесят шесть.
   – Какая ты старая? Вот посмотри на свою сестру. Она старше тебя на четыре года, а каждый день к тебе приходит, приносит еду, фрукты, – сама тащит, пешком, в гору. А вечером еще в театре играет. И еще на всех орет.
   – На семь, – говорит мама.
   – Что на семь?
   – Старше.
   – На четыре, – говорит Верико.
   – На семь.
   – На четыре!
   – На семь…
   – Дура! – закричала Верико. – С детства была дурой, так и осталась!
   И выбежала из палаты.
   А через пять минут вернулась и стала кормить маму с ложечки.
   Потом я выяснил, что Верико действительно убавила себе в паспорте три года. Женщина…
   Между прочим. Когда моей дочке Ланочке было пять лет, я повел ее в зоопарк. Посмотрели мы птиц, слонов, обезьян. А к хищникам я решил ее не водить: маленькая девочка, еще испугается.
   – А почему вон туда не идем? – спросила Ланочка. – Мы там не были.
   – Там львы, тигры, волки, – сказал я. – Да ну их, они злые.
   – Нет, пойдем. Пусть они тоже на меня посмотрят.
   Она пришла не на зверей смотреть, а себя им показать. Женщина – в любом возрасте женщина.
   После смерти мамы Верико часто говорила:
   – Господи, как мне надоело жить! Как надоело стареть! Когда Бог меня заберет? Умирать надо вовремя.
   Я лежал в Москве в больнице с язвой желудка, когда Галя принесла мне письмо от Верико, которое кончалось так: «Если бы ты знал, Гиечка, как мне хочется жить!»
   И буквально через час нам позвонили: Верико умерла!
   …Верико Анджапаридзе хоронили даже с большими почестями, чем итальянцы Анну Маньяни. Гроб несли на руках из театра через весь Тбилиси. На улицах стояли сотни и сотни тысяч людей – и все аплодировали. И дорога до кладбища – двенадцать километров – была усыпана цветами. А из репродукторов – их установили через каждые сто метров – звучал родной голос Верико. Она читала монологи, стихи…
   Став режиссером, я уже не останавливался у Верико – жил в гостинице. Но из аэропорта я обязательно сначала заезжал к Верико.
   Когда я после ее смерти первый раз прилетел в Тбилиси, я по привычке сказал: «К Верико». Друзья повезли меня на кладбище…