Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

ГИЯ КАНЧЕЛИ

 
   Так получилось, что Андрей Петров не мог со мной работать на фильме «Не горюй!», – он тогда писал музыку к совместной русско-американской картине.
   – А может, и хорошо, что я занят, – сказал Петров. – Фильм грузинский, возьми грузинского композитора. В Тбилиси есть очень хороший молодой композитор Гия Канчели.
   (У Канчели «Гия» – официальное имя. По паспорту он – Гия Александрович. А у меня «Гия» – короткое, как Влад у Владислава, официально я Георгий Николаевич.)
   Прилетел в Тбилиси, познакомился. Канчели – невысокий, начинающий лысеть, с усами (так же можно было описать и меня. Но, в отличие от меня, вид у Канчели всегда очень аккуратный и очень серьезный). Канчели спросил, какая нужна музыка.
   Обсуждать музыку всегда сложно. Но я, как смог, объяснил: в «Не горюй!» кроме авторской музыки нужна еще национальная (застольные песни и танцы) и дурная – та, которую играет оркестр доктора Левана. Фильм о враче Бенжамене Глонти, который учился в столице (в Петербурге), – то есть авторская музыка должна быть европейской. Но врач – грузин, значит, и Грузия в ней тоже должна присутствовать…
   Обсудили мы все это с Канчели, и он начал работать. Через две недели Гия принес эскиз основной темы. Наиграл. Я сказал, что хорошо, но надо еще поискать. Через две недели он принес другую мелодию. Я опять сказал, что хорошо, но попросил поискать еще. А через два дня Канчели пришел ко мне в гостиницу и сказал:
   – Я подумал и понял – как композитор я вас не устраиваю. Чтобы не ставить вас в неловкое положение, я сам отказываюсь работать на этой картине.
   – Кашу хочешь? – спросил я.
   Я как раз варил себе овсянку на ужин.
   – Хочу, – мрачно сказал Канчели. И добавил: – С вареньем.
   На столе стояла банка орехового варенья, которую принесла мне двоюродная сестра Тако.
   Съели кашу. Спрашиваю:
   – Чаю хочешь?
   – Хочу. – И положил себе еще варенья. (Канчели очень любит сладкое.)
   В номере стояло пианино, и я попросил Гию наиграть ту тему, которую он мне показывал в прошлый раз. Гия наиграл.
   – Красиво, – сказал я. – Хорошая мелодия, искристая.
   – Но вы же сказали, что это нам не годится!
   – Нам – нет, не годится. Надо еще поискать.
   С тех пор мы так и работаем. Уже больше тридцати лет к моим фильмам пишет музыку то Петров, то Канчели.
   Между прочим. Я уже писал, что у Андрея Петрова забракованные мной варианты не пропадали, – я слышу их в других фильмах. А у Канчели я нахожу их не только в других его фильмах, но и в симфониях и в камерных сочинениях, которые он написал для Башмета, Кремера, Ростроповича и других великих музыкантов всего мира.
   В «Кин-дза-дза» есть номер – музыка инопланетян. Культура на планете, куда попали наши герои, находится в полном упадке, даже речь свелась к двум словам: ку и кю. И музыка, которую исполняют инопланетяне Уэф и Би (Леонов и Яковлев), должна быть очень примитивной и очень противной – примерно как бритвой по стеклу скребут. Канчели написал мелодию. Я сказал что годится, но надо упростить.
   – Куда еще упростить? Тут и так полнейший примитив.
   – Сделай еще примитивней.
   Гия с омерзением сыграл упрощенный вариант на пианино.
   – Так?
   – Примерно.
   На следующий день стали записывать музыку в студии.
   Вызвали всего двух музыкантов. Великолепный пианист Игорь Назурук (я с ним все время работаю) искал неприятные звуки в синтезаторе, а скрипач старался плохо сыграть на скрипке.
   – Ну, по-моему, противнее исполнить невозможно, – сказал Канчели. – Давайте писать.
   Он очень страдал, слушая эту какофонию.
   – Нет. Слишком нейтрально. Должно быть хуже, – сказал я и сам взял скрипку. Мое исполнение все признали таким омерзительным, что лучше некуда. Но чего-то все равно не хватало… И тут я увидел – в углу валяется старый ржавый замок. Попробовал – замок раскрывался с очень гнусным скрипом. Попросил скрипача поиграть на замке… Опять не то. Надо еще упростить мелодию.
   – Тут и так всего четыре ноты осталось! – разозлился Канчели.
   – Оставь две!
   Канчели яростно почиркал по нотам. Сыграли.
   – Вот уже тепло, – сказал я. – Но хотелось бы еще попротивнее.
   А тут и смена кончилась.
   А вечером в консерватории исполнялась Четвертая симфония Канчели. И на концерте, впервые слушая симфоническую музыку Канчели, я понял, что имею дело с Большим композитором. И мне стало стыдно. Чем я заставляю его заниматься! И на следующий день в машине, когда мы ехали на студию, я сказал Канчели:
   – Гия, давай, пока мы пишем этот инопланетянский номер, ты посидишь в музыкальной редакции.
   – Большое спасибо, – обрадовался Канчели. – Ты даже не представляешь, от какой муки ты меня избавил.
   Приехали. Канчели сразу пошел в музыкальную редакцию, а я – в студию. Назурук и скрипач были уже на месте. Назурук извлек из портфеля кусок стекла и предложил поскрести бритвой по стеклу в буквальном смысле. Поскреб:
   – Как?
   – То, что надо! – обрадовался я.
   – А что, замок отменяется? – спросил скрипач.
   – Ни в коем случае! Играют все, плюс стекло.
   – А кто же будет играть на стекле?
   – Леночка.
   И я попросил на стекле поиграть своего ассистента по актерам Леночку Судакову. Она начала скрести, но как-то не так. А потом ей вообще сделалось плохо от этого звука, она бросила бритву и убежала.
   – Нужен музыкант, – сказал Назурук.
   И я позвонил в музыкальную редакцию и вызвал Канчели.
   И живой классик целую смену скрипел бритвой по стеклу.
   У меня была собака Булька – керриблютерьер, веселый добродушный парень. Когда я работал дома – писал сценарии с Резо или Викой, – он обязательно приходил ко мне в кабинет, ложился у стола и слушал.
   А вот пианино у меня не было, и с Петровым, и с Канчели мы работали на «Мосфильме». Каждый раз, записав в студии музыку к фильму, я ее переписываю на кассету и дома прослушиваю. Музыку Петрова Булька слушал спокойно, а вот музыку Канчели… Пришли мы с Гией как-то раз ко мне после записи музыки к «Слезы капали», я поставил кассету – Булька поднял морду и тоненько завыл.
   – Гия, смотри, Бульке не нравится, – сказал я.
   – Если Бетховена на площади завести, толпе тоже не понравится, – сказал Канчели. – Булька у тебя с детства слушает всякую муру. Воспитал собаку на ширпотребе и примитиве.
   – Я извиняюсь, но под Чайковского и под Равеля он у меня спит.
   – Это девятнадцатый век. А ты ему Шнитке поставь – сразу завоет.
   У меня была пластинка Шнитке. Я поставил – под Шнитке Булька положил морду на лапы и задремал. Канчели достал из кармана кассету:
   – А вот это поставь.
   Это была его музыка к «Королю Лиру». Я поставил – Булька немедленно проснулся и завыл.
   Поведение Бульки задело Канчели за живое. На следующий день он принес запись Губайдуллиной:
   – Давай это поставь.
   Поставили. Булька не реагирует.
   – А это? – поставили запись Артемьева. Булька спит.
   Канчели поставил кассету с записью своей симфонии. Булька немедленно завыл.
   – Твой Булька такой же садист, как ты, – сказал Канчели и ушел.
   А вечером позвонил:
   – Я подумал и понял. Булька не садист, у него просто очень хороший вкус. Моя музыка ему нравится, и он под нее поет. Так что передай Бульке, что я извиняюсь.
   Не знаю, как насчет вкуса, но музыкальный слух у Бульки был. Я думаю – все дело в скрипичных флажелетах. Гия любит скрипичные флажелеты и часто использует их. А Булька скрипичные флажелеты терпеть не мог.
   Канчели, как и Петров, не только Большой симфонист, но и хороший мелодист. Когда на экраны вышел фильм «Мимино», песня из фильма моментально стала шлягером, а Гия Канчели сразу стал знаменит как автор «Читы гриты»(правильно чито-гврито). Канчели это раздражало, он этой песней не гордился и говорил: «Это не музыка, это триппер». – «Почему триппер?» – «Потому, что быстро цепляется и трудно отделаться». И когда его представляют: "Это тот композитор, который написал «Чита грита» – он очень недоволен.
   Но самый большой удар он получил на вручении премии «Триумф» в Малом театре. Представлял его Юрий Башмет. Гия вышел на сцену, и Башмет сказал, что имеет честь вручить премию «Триумф» гениальному композитору, чья классическая музыка звучит во всем мире, и исполняют ее лучшие оркестры и музыканты… Дирижер взмахнул палочкой – и оркестр Малого театра заиграл «Чита грита». Я думал, Гию прямо там, на сцене, кондрашка хватит, но он выдержал, только сильно побледнел. И лишь потом, после церемонии и после банкета, у себя в номере, всегда выдержанный и вежливый Канчели долго и громко матерился.
   Когда я в восьмидесятом году валялся в больнице (после все той же клинической смерти), Гия появился в моей палате с магнитофоном в руках. Небрежно кивнул мне:
   – Здравствуй. Где тут у тебя розетка?
   – Не знаю.
   Я лежу распластанный. Живот разрезан и оттуда тянется резиновая трубка дренажа, и левый бок разрезали и вставили дренаж, и в правый вставили… И в носу какие-то трубки, а в вене – капельница.
   Гия походил по комнате, нашел розетку, поставил магнитофон на табуретку и сказал:
   – Я тут прикинул музыку, ты послушай.
   (До больницы мы уже начали работу над фильмом «Слезы капали».)
   Гия включил магнитофон, и заиграл оркестр. Не эскизы на фортепьяно, как обычно, а большой оркестр. (Пока я тут помирал, Гия в Тбилиси сочинил музыку, оркестровал ее, размножил ноты, вызвал оркестр и дирижера, записал, прилетел из Тбилиси в Москву…) Музыка красивая, но без нерва. А в этом фильме она должна быть тревожной, раздражающей… Но человек проделал такую работу – не скажешь же, что не годится.
   – Ну как? – спросил Канчели, когда прозвучало все.
   Я молчу.
   – Говори, подходит или нет? Если не подходит, выкинем все к чертовой бабушке!
   – Подходит, – выговорил я.
   И добавил:
   – Но надо кое-то переделать.
   – Много?
   – Все.
   Не сдержался я – и сказал правду.
   – Ни черта ты не помрешь! – обрадовался Гия.
   Между прочим. И другие мои друзья очень много сделали для того, чтобы я «ни черта не помер». Я уже писал, что первого, кого я увидел, придя в себя, был Юра Кушнерев, который кричал: «Я говорил, что он не помрет!» А в дверях палаты стояла его трехлетняя дочка Маша (ее не с кем было дома оставить) и одновременно с папой кричала: «Данелка, не умирай! Данелка, не умирай!»
   Когда мой хирург Виктор Маневич убедился, что я действительно не умер, он написал название лекарств, которых в больнице не было, дал список Кушнереву и сказал, что если в течение суток он не достанет эти лекарства, меня не будет. Прямо из больницы Кушнерев поехал к министру здравоохранения. Он прорвался к нему в кабинет, оттолкнув секретаршу, и со слезами на глазах начал орать, чтобы тот немедленно распорядился выдать то, что в списке. Министр вызвал помощника и велел ему заняться моими лекарствами. В правительственной аптеке выдали все, кроме одного названия. Этого лекарства не было и там. Тогда Кушнерев позвонил в Западную Германию корреспонденту журнала «Штерн» Норберту Кухинке. (Норберт сыграл Хансена в фильме «Осенний марафон».) Норберт лекарство купил и послал в Москву с летчиком немецкой авиакомпании «Люфтганза» (рейс у летчика был в тот же день). Теперь надо было, чтобы это лекарство не задержала таможня. Кушнерев связался с Женей Примаковым (Евгением Максимовичем). Примаков подключил Володю Навицкого (заместителя начальника КГБ Москвы), и они втроем поехали в аэропорт «Шереметьево» убеждать таможенников. И убедили. Лекарство таможенники пропустили… Но красивую кожаную сумочку, в которой было лекарство, не отдали: «Насчет сумочки никаких распоряжений не было».
   А дальше ко мне в больницу почти каждый день приезжали мои друзья – именитые медики академик Владимир Бураковский и его ученик профессор Давид Иоселиани и вместе с Виктором Маневичем боролись за мою жизнь. А вестибюле больницы все время, пока я там находился, круглосуточно дежурил мой ученик Джангир Мехтиев. Медсестра Тамара, которая меня выходила, уговаривала его: «Ну зачем вы здесь сидите? В этом нет никакой необходимости. Идите домой». Но тщетно. « А вдруг что-то надо будет и некого будет послать!» – говорил Джаник.
   Не имей сто рублей!
   Так, во многом благодаря моим друзьям, я и не помер «к чертовой матери». И правильно сделал. Если бы я помер, некому было бы заняться воспитанием моей внучки Аленки, младшей дочери Коли. Ну, и остальным, думаю, я тоже был нужен и могу пригодиться в дальнейшем: моей жене Гале, моей дочери Ланочке и ее мужу Юре, моему сыну Кириллу и его жене Кате, и моей внучке Иришке и ее мужу Андрею и моей внучке Маргарите и ее мужу Лене, моим внукам Саше, Денису и Петьке (пока холостым) и моей правнучке Александре. А также Гиечкиным котам Афоне и Шкету, и Галиной собачке Липочке, кокетке и капризуле.