Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

Глава 7. Кондратий Рылеев, Николай Романов, граф Нессельроде и прочие...

АЛЕКСАНДР ушел то ли в скит, то ли в небытие. И на российском троне оказался самый младший из сынов Павла — Николай, при живом среднем брате Константине, фактическом наместнике в Варшаве («техническим», так сказать, наместником был тогда князь Иосиф Зайончек)...

Отказ среднего брата от трона в пользу младшего и решение императора в его же пользу были, по сути, государственной тайной. Так поставил дело сам император. И поскольку почти все были уверены, что наследовать Александру Павловичу должен Константин Павлович, а не Николай Павлович, в конце 1825 года в России установилось нечто вроде междуцарствия....

И закавыка тут была не только, да и не столько в морганатическом браке Константина с пани Грудзинской (княгиней Лович), сколько в том, что у обоих великих князей были сильные сторонники. В высших кругах образовалось две «партии». Двор, знать были в большинстве за Николая. Армия и особенно гвардия поддерживала Константина.

Между прочим, малоизвестно, но на Константина «ставил» и граф Аракчеев.

И — не он один...

Что такое дворцовый гвардейский переворот в России, Николай знал неплохо. Знал он и характер старших братьев... Возьмешь трон «не в очередь» — пусть и с согласия и даже по требованию Константина, а он потом вдруг передумает, а гвардия недовольна, да

еще и с Александром непонятно — то ли он умер, то ли необычным образом отрекся, но жив...

Да и остальное...

Нессельроде, например, поспешил разослать по российским посольствам циркулярную ноту от 27 ноября (9 декабря) о том, что после получения известия о смерти Александра I в Таганроге (как раз утром 27 ноября) великий князь Николай Павлович, а за ним члены императорской семьи, министры и члены Государственного Совета присягнули на верность императору Константину I.

Сразу после присяги в экстренном заседании Государственного Совета (он собрался почему-то лишь после акта присяги, а не до) вскрывается пакет с манифестом Александра от 16 августа 1823 года о назначении наследником престола Николая. Тут все опять-таки происходит вопреки прямому указанию Александра вскрыть пакет в случае извещения о его кончине ранее любых других действий.

Немая сцена... Но ее нарушает военный губернатор Петербурга Милорадович, заявляющий, что дело, мол, сделано, Николай присягнул Константину... И «присяжная» волна докатывается вскоре до столичных воинских частей и министерств!

Братья же завязывают переписку, взаимно уступая друг другу... Смятение тем временем нарастает.

А история со знаменитым (но знаменитым отнюдь не в реальном масштабе времени) «константиновским» рублем! Все сходится на том, что этот таинственный серебряный рубль с надписью «Б.М. КОНСТАНТИНЪ I ИМП. И САМ. ВСЕРОСС.» вокруг профильного портрета лысоватого человека с густыми, «свирепыми» бровями и упрямо сжатыми губами был действительно отчеканен на Санкт-Петербургском монетном дворе по тайному указанию Канкрина... После воцарения Николая срочно уничтожили и штемпели, и пробные рубли (почти все)... Но готовили-то их выпуск и чеканили их до воцарения.

Непросто, непросто было тогда Николаю... Было ему тогда почти тридцать лет, парень он был видный, но, видно, и тогда было в нем что-то, не располагавшее толковых генералов из будущей декабристской среды к попыткам сближения с ним. Ведь в принципе заговорщикам было бы разумнее ставить на младшего великого

князя... Ну и что, что об отречении Константина и решении Александра в пользу Николая знали единицы!

Морганатический-то брак был у всех на виду. А это был серьезный повод для того, чтобы сторонники глубоких реформ сделали своим знаменем «безупречного» великого князя (даже не извещая его об этом)...

Ан нет!

Так или иначе, ответ брата из Варшавы с решительным отказом Николай получил 12 (24) декабря, и в тот же день пришло строго секретное письмо из Таганрога от начальника Главного штаба Дибича с известием о готовящемся «ужасном заговоре» и близящемся «бунте».

Надо было решаться, и без пяти минут (точнее, впрочем, без двух дней) император решается. 12 декабря он подписывает свой первый манифест о восшествии на престол и повелевает «время вступления считать с 19 ноября (1 декабря) 1825 г.»... На 14 декабря назначается переприсяга.

Того же 12 декабря Николай отправляет записку Дибичу, где пишет: «Решительный курьер воротился (из Варшавы. — С.К.); послезавтра поутру я — или государь, или — без дыхания... Я Вам послезавтра, если жив буду, пришлю — сам еще не знаю кого — с уведомлением, как все сошло».

О душевном состоянии будущего царя говорит не только стиль записки, но и сам факт ее написания и отсылки. Ну, казалось бы, подожди два дня и пиши уже как «государь». Но Николай накануне решительных событий не столько Дибичу писал, сколько хотел хоть как-то душу вылить, хотя бы — отсутствующему доверенному лицу.

И вот прошел день 14 декабря, «бунт» произошел и был подавлен, «ужасный заговор» раскрыт и началось следствие...

И ТУТ русскому «американскому» делу не повезло опять — уже в самом начале царствования нового императора. Слишком уж прочно декабристские круги оказались так или иначе связанными с идеями нашего укрепления в Русской Америке, да и непосредственно с РАК.

Достаточно сказать, что в доме № 72 на Мойке, где с 1824 года помещалось Главное правление Компании, жил на служебной квартире Кондратий Рылеев, с 1824 года — правитель канцелярии РАК. И именно в доме № 72 часто проходили собрания членов Северного общества.

А после 14 декабря любое общественное явление и любая общественная фигура, хоть как-то причастные к выступлению декабристов, на режим наибольшего благоприятствования у русского императора рассчитывать не могли.

Само восстание 14 декабря реально произошло так, что потомкам остается лишь пожать по его поводу плечами, но потенциально оно было далеко не так незначительно и смехотворно, как это может показаться на первый взгляд.

В дневнике Александра Ивановича Тургенева, историка, археографа, директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий, за 1836—1837 годы есть две практически идентичные записи — от 15 декабря и 9 января, о неком пикантном обстоятельстве...

9 «генваря» 1837 года пятидесятитрехлетний Тургенев записал: «Я зашел к Пушкину... Потом он был у меня и мы рассматривали франц. бумаги и заболтались до 4-х часов. Ермол. Орл. Кисел. (в записи от 15 декабря помянут еще и «кн. Менш.». — С.К.) все знали и ожидали: без нас дело не обойдется...»

«Ермол.» — это знаменитый «кавказский» Ермолов... Герой Отечественной войны 1812 года, генерал от инфантерии...

«Кисел.» — это граф Павел Дмитриевич Киселев, проводивший первое расследование заговора, а уже при Николае — автор «реформы Киселева» по управлению государственными крестьянами, сторонник отмены крепостного права...

«Орл.» — это генерал-майор Михаил Федорович Орлов, принимавший капитуляцию Парижа, — самый высокопоставленный, пожалуй, декабрист, наказанный «слегка»...

«кн. Менш.» — это светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков, правнук петровского «Данилыча», будущий главнокомандующий в Крымскую войну...

Вот кто «знал», «ожидал» и считал, что без него «дело не обойдется...».

Нет, не так все и просто было в выступлении декабристов.

Отвлекаясь (хотя, может быть, и не очень) от темы, я скажу, что, на мой взгляд, этот феномен русской истории так по сей день и не исследован, несмотря на ряд якобы «классических» работ. В моем же исследовании тема декабристов появилась естественным образом — постольку, поскольку оказалось, что она прямо связана с темой Русской Америки, да и темой Дальнего Востока... И далее я буду говорить именно об этой связи и ее влиянии на судьбу РАК при Николае... Однако в скобках сообщу читателю, что, например, австрийско-богемский граф Карл Иозеф Кламм-Мартиниц (Непомука), бывший доверенным лицом Меттерниха и сопровождавший в 1825 году эрцгерцога Фердинанда д'Эсте в его миссии в Петербург, подал Меттерниху ряд записок о событиях 14 декабря, и среди них одну с таким названием, за одно которое лично я перед этим графом снимаю шляпу (которой, правда, никогда не ношу), — «Записка о состоянии общественного мнения относительно событий декабря 1825 г. Изложение морального и политического значения этих событий и их связи с внутренним положением Российской империи»...

И вот там Мартиниц писал: «Заговорщики были неумелы и трусливы в деле, но их проекты были такого рода, что успех первого шага доказал бы на деле правильность их расчетов самым плодотворным образом. Бестужев говорил генералам, которые хулили его 15 (27)-го в приемной императора: «Мы подняли восстание на два часа позже, в этом вся ошибка; иначе вы все стояли бы перед нами на коленях»...»

И Николай это знал и понимал прекрасно! Поэтому все, на чем лежал отсвет декабрьского огня, было ему неприятно лично...

Ну как он мог соглашаться с идеями и планами усиления государственной поддержки РАК, если их выдвигали декабристы Рылеев, Завалишин?

А переступить через себя вообще-то и можно было, и нужно было. Ведь логика созидательного развития державы была на стороне декабристов... Уже в конце царствования у Николая как-то вырвалось — да не при всех, а в дневнике:

«Вступая тридцать лет тому назад на Престол, я страстно желал

знать правду, но, слушая в течение тридцати лет ежедневно лесть и ложь, я разучился отличать правду от лжи».

Еще бы! Правду он мог услышать (да и услышал), знакомясь с документами декабристов и их показаниями... Ведь та же «Русская правда» Пестеля давала для размышлений более чем достаточно информации. А декабристы оказались только видимой частью айсберга недовольства и желания действовать. И айсберг этот был в своей «недекабристской», невидимой части достаточно внушительным.

При этом и декабристы, и околодекабристские круги представляли собой — по большей части — не расслабленных мечтателей. Это были гвардейские и армейские офицеры, то есть люди, привычные к оружию. Люди, способные при императоре-реформаторе утвердить идеи и практику реформ — при необходимости — силой оружия же!

На них можно было надежно опереться новому императору — как в свое время не на родовитое боярство, а на энергичных служилых людей оперся Великий Петр... А до него — Иван Грозный.

Высочайшее прощение и приглашение декабристов к сотрудничеству вместо казней и каторги — это была бы как раз та «шоковая терапия», которая благотворнейшим образом встряхнула бы все тогдашнее русское общество.

А флотская часть декабристского движения смогла бы придать совершенно иной вид и русским перспективам в Америке...

Увы, Николай Первый в отличие от Петра Первого не смог и не захотел стать Николаем Великим... Вместо Русской Правды он сам выбрал Лесть и Ложь нессельродов и сановных уродов...

О ДЕКАБРИСТАХ-«американцах» и тех, кто имел касательство как к ним, так и к Русской Америке, надо рассказать особо.

И начать надо, пожалуй, с лейтенанта Завалишина...

Я уже упоминал о нем — как о неустанном хулителе графа Муравьева-Амурского. Но прискорбный факт упорного неприятия Завалишиным заслуг Муравьева не может преуменьшить масштаба личности самого Завалишина.

Дмитрий Иринархович Завалишин, сын младшего сподвижника Суворова, шефа Астраханского гарнизонного полка Иринарха Ивановича Завалишина, родился в 1804 году, умер в 1892-м (и в 1882 году у него родилась последняя дочь Екатерина!). Жил, как видим, долго, хотя в возрасте двадцати двух лет был приговорен к смертной казни, замененной каторгой.

За свою недлинную до 14 декабря 1825 года жизнь он успел столько, что поверить в это сложно. Собственно — почти невозможно... Окончив Морской кадетский корпус в 1819 году, он остался там преподавать астрономию, высшую математику, механику, высшую теорию морского искусства, морскую тактику и, как сообщает Русский биографический словарь, «другие (!— С.К.) предметы».

Уже преподавая в Морском корпусе, он слушал лекции в университете, в горном корпусе и в медико-хирургической академии. Изучил языки английский, немецкий, французский, итальянский, испанский, польский, латинский, греческий и даже еврейский (переведя исключительно «для собственного разумения» Библию с подлинника)... Имел обширные познания в литературе и следил за всем новым в ней и в науке.

Насколько я могу себе представить, особой скромностью мичман-преподаватель не страдал, однако незаурядность натуры и активность мысли были у него налицо... Он был явно упорен и к тому же обладал «пробивными» способностями.

В августе 1822 года Завалишин уходит на «Крейсере» Лазарева в кругосветное путешествие, но по прибытии в 1824 году в Русскую Америку с острова Баранова отзывается в мае в Петербург и «замыкает кругосветку» по суше — через Сибирь... Отозвали его по приказу императора, которому Завалишин осенью 1822 года написал из Лондона письмо с проектом организации некоего «Ордена восстановления».

Впрочем, после Русской Америки, Ситхи, Ново-Архангельска, Форт-Росса, у молодого эрудита возникают также и другие — намного более практические и толковые мысли. Они обогащаются еще и сибирскими впечатлениями. В поездке лейтенант Завалишин знакомится со всеми деятелями Сибири, с промышленниками и по приезде в столицу 3 ноября 1824 года представляет Александру

еще и записку о присоединении Калифорнии, занятии Амура и развитии флота.

Предложения Завалишина были далеко не во всем продуманны, но была в них хорошая хватка молодого Бонапарта: мол, надо вначале ввязаться в бой, а там — видно будет... А некоторый избыток избранности в характере энтузиаста мог сослужить русскому делу лишь полезную службу, потому что в далекой Русской и нерусской Америке быть нахалом оказывалось делом чаще всего выигрышным... Конечно, если кроме нахальства имелось еще и трудолюбие. Однако и трудолюбия у Завалишина. хватало...

Завалишин считал, что нам надо с севера подпереть аж зону Сан-Франциско, спустившись к югу до 42° северной широты!

Изучал его записки комитет под председательством Аракчеева в составе: адмиралы Шишков и Мордвинов, а также Нессельроде.

Далее история начинается не совсем ясная. По проекту ордена адмирал Шишков 3 декабря 1824 года сообщил автору идеи, что император находит ее «увлекательной, но неудобоисполнимой»... Скорее всего миссия Шишкова — министра народного просвещения и главноуправляющего ведомством иностранных исповеданий, на том и завершилась.

А как же с Русской Америкой? Увы, мы уже знаем, что с ней дела в России вообще к тому времени обстояли невесело... Мордвинов Завалишина поддержал, Нессельроде не менее решительно возражал...

О позиции Аракчеева источники умалчивают, но вокруг графа Алексея Андреевича наворочено столько лжи, что удивляться тут нечему. Само молчание историков позволяет мне предполагать, что жесткого «нет» он не сказал. Граф Аракчеев был человеком достаточно широкого ума. И, хотя у историков он имеет репутацию гонителя флота, русские моряки как-никак дважды нанесли его имя на морские карты мира. В 1817 году Коцебу открыл атолл Аракчеева, а Беллинсгаузен в 1820 году — остров Аракчеева. А ведь русские океанские моряки лебезить не умели, да и граф любил не лесть, а точность исполнения приказа.

Но даже если Аракчеев был на стороне лейтенанта, это не изменило бы ничего... На записке от 3 ноября 1824 года лежала черная

тень Конвенции 5 апреля 1824 года, а скоро эту записку окончательно перечеркнет англо-русская конвенция февраля 1825 года.

Завалишин разочарован, но остается еще непосредственно хозяин Форт-Росса — РАК. Директора Компании знакомятся с его мыслями и заинтересовываются ими. Начинают разрабатывать некие планы. Одновременно в конце 1824 года, если верить некоторым источникам, Рылеев привлекает его в Северное общество...

Впрочем, тут история тоже мутная... И позднейшие «Воспоминания» самого Завалишина проясняют далеко не все — подтверждая лишь факт широких контактов молодого лейтенанта и Рылеева, а также общую осведомленность первого о планах тайного общества, одним из руководителей которого был второй.

Завалишин 14 декабря 1825 года в Петербурге не был, был арестован в Симбирске 30 декабря, доставлен в столицу, допрошен и 18 января 1826 года освобожден. А 2 марта арестован вновь...

Вообще-то сам по себе арест по «делу 14 декабря» еще не был гражданской смертью. Вот известный всем нам Александр Сергеевич Грибоедов... Арестован 21 января 1826 года в Грозном, привезен фельдъегерем в столицу на главную гауптвахту 11 февраля, освобожден лишь 2 июня. Но как! По высочайшему повелению освобожден с оправдательным аттестатом, с производством в следующий чин и выдачей не в зачет годового жалованья! Не всегда, видно, от ума— горе...

Но любой арест вызывал вначале, конечно, панику. Много позднее в своих мемуарах Дмитрий Иринархович вспоминал: «Директор Прокофьев со страху после 14 декабря сжег все бумаги, где только упоминалось мое имя, а не только те, которые шли лично от меня».

Однако настырный Завалишин успел 24 января (5 февраля) 1826 года направить письмо уже Николаю, где были и такие строчки: «Калифорния, поддавшаяся России и заселенная русскими, оставалась бы навсегда в ее власти. Приобретение ее гаваней и дешевизна содержания позволили бы иметь там наблюдательный флот, который доставил бы России владычество над Тихим океаном и китайскую торговлю, упрочили бы владение другими колониями, ограничили бы влияние Соединенных Штатов».

Забегая далеко вперед, замечу, что если бы идеи Завалишина (развивавшие идеи петровские, ломоносовские, шелиховские, резановские, барановские!) стали бы реальной государственной линией, то к концу XIX века у России не было бы почти никаких проблем на Тихом океане и не надо было бы искать незамерзающих гаваней для русского флота то в японском Нагасаки, то в незадачливом русском Порт-Артуре на китайской земле...

Но это пока так — к слову...

А вот далее я, уважаемый мой читатель, вынужден опять кое-что не утверждать, а предполагать... Вот ведь что выходит, вот ведь какая неувязка получается. Профессор, а ныне — академик Болховитинов, приводя в 1990 году выше цитированный отрывок из письма от 24.01 (5.02)1926 года, сообщает, что Завалишин написал его уже в тюрьме.

Но, напоминаю: лейтенант Завалишин был освобожден из-под ареста еще 18 января, а вторично был арестован у дежурного генерала Главного штаба лишь 2 марта и до 4 апреля содержался в Главном штабе, а уже потом был переведен в Петропавловскую крепость.

И сведения эти, на мой взгляд, доверия заслуживают, потому что взяты из основательного биографического справочника «Декабристы», изданного издательством «Наука» в 1988 году под редакцией академика Нечкиной.

Так почему получается разнобой? -

И я насторожился, потому что уже давно склонен относиться к таким вот «мелочам» внимательно...

Если письмо было написано 24 января, то оно было написано не в тюрьме, а на воле. Но почему кому-то надо было навести тень на ясный день и представить дело так, что письмо ушло из тюрьмы? Что до Болховитинова, то его, надо полагать, подвел какой-то давний источник. Но почему этот давний источник лгал?

Ведь если такое письмо (потенциальная «бомба» под будущее владычество США) было написано Завалишиным на воле, то не кроется ли в нем, в этом «калифорнийском» письме, тайна вторичного ареста?

Ведь настырный Завалишин на воле мешал всяким нессельродам и уродам более чем сильно!

Да, собственно, уже позднее — когда в моем распоряжении оказались сами «Воспоминания» Завалишина — я узнал из них, что сразу после того как Завалишина привезли из Симбирска в Зимний дворец, его принял вечером сам Николай и заявил арестованному: «Я очень много слышал о вас хорошего. Надеюсь, что не будет недостатка в случаях употребить с пользою ваши способности... Изложите ваши идеи о флоте и по другим предметам, о чем найдете нужным, и завтра представьте мне лично вашу записку в шесть часов вечера»...

А вскоре Завалишина освободили из-под стражи. И у него появился неожиданный реальный шанс на реальные государственные роли. Новый арест все перечеркнул — навсегда.

Увы, вряд ли любые исследования дадут теперь точный ответ на вопрос: «Что сыграло в аресте и суровом осуждении Завалишина решающую роль — его весьма косвенная причастность к движению или происки тех, кто боялся влияния идей Завалишина и его потенциального государственного значения?»

ДА, ТОЧНЫЙ ответ вряд ли был известен даже такому крупнейшему знатоку проблемы, как покойная академик Нечкина... Но вот — дополнительная информация к размышлению... В помянутом мной справочнике «Декабристы» был также опубликован «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше утвержденною 17-го декабря 1825 года Следственною комиссиею», составленный в 1827 году правителем дел Следственного комитета А.Д. Боровковым.

В этом «Алфавите...» есть имена братьев Львовых (оба были 21 февраля 1826 года освобождены с аттестатом). Я приведу — полностью — справку на второго из них (первая — о том же, но скупее):

 «ЛЬВОВ 2-й Василий Федоров. Поручик лейб-гвардии Измайловского полка.

В показании мичмана Дивова между прочим упоминалось, что накануне 14-го декабря в квартире его и Беляевых поручик Измайловского полка Гудим рассказывал слышанное им от Львова и брата его, вышеозначенного, будто бы член Государственного Совета Мордвинов, уезжая из дому отца их, Львовых, во дворец для присяги государю императору Николаю Павловичу, говорил: «может быть, я уже не возвращусь, ибо решился до конца жизни своей противиться сему избранию», и обратясь к детям Львова (сим двум братьям), сказал: «Теперь вы должны действовать». Беляевы подтвердили сие слово в слово. Гудим, допрошенный в Комиссии, после долгого запирательства признался, что говорил вышеизложенное и слышал оное от Львовых. Но Львовы, по приказанию его высочества вытребованные в Комиссию 24 февраля, как при допросе, так и на очных ставках с Гудимом отвергли сие показание, утвердив, что они ничего даже и подобного сами не слыхали и ему не говорили и что адмирал Мордвинов и не был у отца их между 27-м ноября и 14-м декабря.

Комиссия оставила сие без внимания, и оба Львова тогда же отпущены».

Этот эпизод очень странен. Братья Львовы явно не лгали. И доказывает это не их оправдательный аттестат, и даже не столько то, что они смогли на трех (!) очных ставках в экстремальных условиях опровергнуть утверждения Гудима и Беляевых, сколько то, как они все отрицали.

Заявить, что Мордвинова вообще не было более полумесяца в доме их отца, они могли только в том случае, если Мордвинов к ним действительно за этот период не являлся... Ведь выяснить истину было весьма просто — сановники типа Мордвинова живут в домах со стеклянными стенами и бывают они в таких же домах (отец Львовых был директором придворной певческой капеллы)...

Опрос слуг — и все, «сгорели» Львов 1-й и Львов 2-й! Если, естественно, они просто глупо изворачивались, а не говорили правду.

Выходит — лгали Дивов, Беляевы и Гудим...

Но зачем и почему?

Двадцатилетние мичманы Гвардейского экипажа Дивов и Беляевы однозначно к Северному тайному обществу не принадлежали. Они состояли членами тайного «Общества гвардейского экипажа», но были на Сенатской площади, и 15 декабря в казармах экипажа их арестовал генерал-фельдцехмейстер великий князь Михаил Павлович (что тоже несколько странно)...

И как раз Дивов и братья Беляевы показали не только на Мордвинова, но и на Завалишина.

Беляевы были из мелкопоместных дворян, однако вертелись, что называется, «при знати»... Отец, отставной коллежский советник, управляющий имениями графа А.К. Разумовского в Пензенской и Рязанской губерниях, был масоном, другом Александра Лабзина — действительного статского советника, крупнейшего русского масона рубежа XVIII—XIX веков, и Иосифа Поздеева — начальника канцелярии графа З.Г.Чернышева и руководителя русских масонов в начале XIX века. Сын, Александр Беляев (он был старше брата Петра на два года), с 10 лет жил в Петербурге в семье князя В.В. Долгорукого (тоже масона)...

Беляевы с Дмитрием Иринарховичем связаны были — он принял их в свой, основанный-таки, малочисленный и символический «Орден восстановления»... Но в том особого греха не было.

Однако если судить по «Алфавиту...» Боровкова, то как раз показания трех мичманов и решили судьбу Завалишина, который свою вину отрицал (а ведь практически все действительные декабристы ее признавали даже с какой-то поспешностью).

Судьбы же этой троицы оказались схожими...

Дивов был осужден по I разряду в вечную каторгу, однако вместо каторги был направлен в арестантские роты в Бобруйск без срока, но с нарастающим послаблением, в 1835 году переведен рядовым в Черноморский линейный батальон, потом — на Кавказ, где и погиб в стычке с горцами в 1841 году.

Братья Беляевы были осуждены по вышесреднему IV разряду на 12 лет каторги с немедленным сокращением срока до 8 лет и при облегчении крепостного режима; отправлены в Сибирь в 1827 году;

в 1832 году освобождены от работ; в 1839 году определены в Кабардинский егерский полк; в 1844 году произведены в прапорщики, вышли в отставку и спокойно дожили: один — до шестидесяти, а другой — даже до восьмидесяти четырех лет...

Справедливости ради замечу, что смягчения приговора с ходом лет были характерны для участи большинства декабристов, но мичманов начали «жалеть» почти сразу.

Что же до Гудима, то он, хотя отношения к движению не имел, четыре месяца просидел под арестом в полку, а потом с тем же чином был переведен в армейский полк в Дербент, где в 1828 году умер...

Почему Дивов и братья Беляевы пытались оговорить Мордвинова?

Не потому ли, что Мордвинов был фигурой крупной, для многих внутренних и внешних «нессельродов» — крайне неудобной? Неудобной, в том числе и из-за его отношения к РАК...

И не оговорили ли они также Завалишина?

Сломать молодых мичманов (а декабристы — уж не знаю почему, но вели себя в массе своей далеко не достойно) было не так уж сложно... Припугнуть, сломать, потом пообещать послабление...

Не знаю, не знаю — прав ли я... Но основания для подозрений здесь — как и во многих других случаях с РАК — имеются.

НЕПРОСТО было тогда и графу Николаю Семеновичу Мордвинову... Он был связан с многими из тех, кто готовил выступление на Сенатской площади, давно и зримо!

Скажем, в не пропущенной цензурой и распространявшейся в списках оде «Гражданское мужество», посвященной Мордвинову, будущий государственный преступник 1-го разряда Рылеев в 1823 году восклицал:

Но нам ли унывать душой,

Когда еще в стране родной,

Один из дивных исполинов Екатерины славных дней,

Средь сонма избранных мужей

В совете бодрствует Мордвинов?

Благодаренье небесам

За их святое снисхожденье!

От них, для блага русских стран,

Муж добродетельный нам дан...

Между прочим, в том же 1823 году Николай Семенович был награжден высшим российским орденом Андрея Первозванного (а имел он и «Анну», и «Владимира», и «Александра Невского» первых степеней).

Президент Вольного экономического общества, он выступал за развитие промышленности и внедрение научно-технических достижений, настаивал на финансово-кредитной поддержке отечественных предпринимателей, писал труды по экономике и банковскому делу, по сельскому хозяйству...

В 1825 году Рылеев посвятил Мордвинову отдельное издание своих знаменитых «Дум». Одна из них, к слову, начиналась так: «Ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии летали...» Были в ней и такие строки: «На диком бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой.......

Многие декабристы видели Мордвинова в будущем правительстве.

Мордвинов же оказался единственным членом Государственного Совета и Верховного уголовного суда, который отказался подписать смертный приговор пяти главным — «вне разрядов» — «преступникам» (повешенным, к слову, почему-то именно в день 13 июля 1826 года).

И Мордвинов был в то время наиболее значительным и влиятельным радетелем перспектив Русской Америки.

Но тем более неприязненно относился к ней царь Николай...

К ДЕКАБРИСТАМ был близок видный «американец» Василий Головнин, в 1825 году — капитан-командор, управляющий исполнительной экспедицией Адмиралтейств-коллегий со званием генерал-интенданта флота. При нем в качестве офицера для особых поручений состоял декабрист мичман Феопемт Лутковский, дваж-

ды «кругосветчик» ушедший в свое первое плавание к Русской Америке с Головниным, имея четырнадцать лет от роду.

В 1824 году Василий Михайлович написал «Заметку о состоянии Российского флота в 1824 году» (опубликована она была уже после его смерти, в 1861 году под именем мичмана Мореходова). Он был всегда справедливо критичен, но и это не укрепляло «российско-американского» кредита у нового русского императора.

Декабристом был участник антарктической экспедиции, адъютант начальника Морского штаба, капитан-лейтенант Константин Петрович Торсон, член учрежденной по его предложению «Комиссии для составления сметных исчислений на построение кораблей, фрегатов и других судов»... Беллинсгаузен назвал его именем остров в Антарктике, переименованный после осуждения Торсона в 1826 году в остров Высокий...

Декабристом был лейтенант Гвардейского экипажа Антон Петрович Арбузов, родственник одного из соратников Лисянского по кругосветному плаванию на «Неве», лейтенанта Павла Арбузова...

А уже знакомый нам барон Штейнгель!

Исследователь Русской Америки, правитель Ново-Архангельской конторы РАК с 1818 по 1832 год, с 1835 года — один из директоров РАК, Кирилл Тимофеевич Хлебников попал в следственные бумаги просто как один из адресатов Завалишина и «был оставлен без внимания». С движением декабристов его имя ассоциировалось тем самым очень-очень слабо, но — как в том анекдоте, не всегда каждый мог припомнить — «то ли он, то ли его...». А вот Хлебников и РАК — это были для всех очевидные «близнецы-братья»...

И все это уже в самом начале нового царствования разъедало скрепы здания РАК, суля в будущем крах...

Современный биограф Николая — Леонид Выскочков уделил отношению Николая к РАК внимания немного, но хорошо уже то, что он не обошел этот вопрос стороной, при этом верно отметив, что отношение царя было сдержанным.

Весьма верно (хотя и вскользь) была указана и причина этой сдержанности — несогласие со взглядами декабристов на перспективы торгово-экономической экспансии в бассейне Тихого океана.

Правда, декабристы имели в виду не столько экономическую

экспансию, сколько разумную геополитическую перспективу. Да и в описании деятельности РАК биограф Николая был далеко не во всем корректен («...организация пушного промысла носила хищнический характер и иногда сопровождалась жестокостью по отношению к местному населению...»), но история РАК в России вообще извращается уже давно, а честные попытки некоторых провинциальных историков дать истинную картину подавляются, как я догадываюсь, историками столичными.

Но, так ли иначе, в 1826 году на очередном историческом перепутье оказалась не только Россия и не только высшая власть России, то есть царь-самодержец. На свой перекресток вышла и судьба Российско-Американской компании...

В ОДНОМ доме с Рылеевым (то есть в доме правления РАК) жили писатели Александр Александрович Бестужев (Марлинский) и Орест Михайлович Сомов. Бестужев был декабристом однозначно, Сомов — столоначальник в правлении РАК, был со многими декабристами знаком. Он был арестован, но уже 7 января 1826 года освобожден по высочайшему повелению с оправдательным аттестатом. Однако при его освобождении Николай бросил характерную реплику: «То-то хороша собралась у вас там компания»...

И эта короткая, брошенная как бы вскользь фраза была в некотором отношении психологическим приговором РАК со стороны нового императора. Эта же фраза обрекала на прогрессирующее прозябание и всю николаевскую Русскую Америку.

А это программировало и будущую второсортность всей последующей дальневосточной политики России при всей потенциальной не то что первосортности ее для будущего державы, а — судьбоносности...

В НЕРУССКОЙ Америке — в США высшая фигура видимой государственной власти в 1826 году тоже сменилась. Президентом стал наш старый знакомец Адамс.

Известительные грамоты о восшествии на трон были подписаны

Николаем 19 (31) декабря 1825 года и через 19 российских представителей направлены в 54 адреса, в том числе и президенту США.

В начале американского апреля 1826 года временный поверенный в делах России в США Франц Мальтиц известил Нессельроде, что грамота вручена им государственному секретарю Клею, а 20 апреля Адамс написал ответное письмо, явно выходящее за чисто протокольные рамки...

«Великий и добрый друг, —собственноручно писал новый президент США,— я получил письмо от 19 декабря 1825 г., которое Ваше императорское величество соизволили мне направить с уведомлением о смерти Вашего уважаемого брата... постоянного и верного друга Соединенных Штатов...

Я выражаю... заверения в моем твердом и искреннем стремлении к поддержанию дружественных отношений и полезного сотрудничества, которое всегда счастливо существовало и сейчас существует между двумя нашими нациями. Ради этой цели я никогда и ничем не буду пренебрегать...» Ну — и так далее....

В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ в истории Русской Америки начинается процесс, который может быть охарактеризован двумя словами: «прогрессирующий упадок»... Невесело каламбуря, можно сказать, что эру Баранова начинает сменять эра царственных и вельможных баранов.

Вот о ней мы далее и поговорим...

Я уже имел поводы упомянуть о русском геополитике Алексее Вандаме. В 1912 году из типографии Суворина вышла в свет его интересная работа «Наше положение»... Алексей Ефимович в своих геополитических оценках был удивительно прозорлив (хотя, увы, серьезно ошибался в оценках политических). И я после долгих размышлений решил продолжить свой рассказ о Русской Америке несколькими обширными цитатами из этой его работы.

С одной стороны, читатель таким образом получает возможность убедиться в том, что автор в своем взгляде на проблему не одинок, что о проблемах, нами рассматриваемых, умные русские люди задумывались и триста, и двести, и сто лет назад...

С другой стороны, я не отказываю себе в удовольствии познакомить читателя с мыслями и стилем оригинального, но почти забытого русского мыслителя...

С третьей же стороны, я, приводя мнение «со стороны», одновременно продвигаюсь в своем повествовании и хронологически, выходя, наконец, за пределы 20-х годов XIX столетия.

Вандам дал во многом блестящий обзор «нашего положения» по всему геополитическому спектру, и даже там, где что-то напутал фактически или идейно, более прав и интересен, чем составители банальных прописей...

О Русской Америке и упущенных перспективах на Тихом океане он все сказал вообще точно. Баранова Вандам аттестовывал как «гиганта» и писал: «С уходом этого великого человека кончился героический период русской деятельности на Тихом океане и русские, выдвинувшись за море с такою же смелостью, с какою выдвигались в свое время голландцы, испанцы и французы, подобно им же должны были отступить перед англосаксами».

Вандам вспоминает и о Шелихове и пишет; «Выработанный им для борьбы с иностранцами план заключался в следующем: объединении всех русских промышленников в одну могущественную компанию; распространить русские владения на никому не принадлежавшем северо-западном берегу Америки от Берингова пролива до испанской Калифорнии; установить торговые отношения с Манилой, Кантоном, Бостоном и Нью-Йорком. Поставив, наконец, все эти предприятия под защиту правительства, устроить на Гавайских островах арсенал и станцию для русского флота, который, защищая русские интересы и имея обширную и разностороннюю практику на Тихом океане, мог бы выработаться в первый в мире флот».

Мы, уважаемый читатель, уже знаем, что грандиозность этих планов Шелихова не вдохновила даже Александра, а уж Николай и подавно в таком масштабе не мыслил,

А ведь Вандам в своем мнении о том, что лишь Тихий океан мог дать нам первый в мире флот, был абсолютно прав!

После выхода России на ее естественные западные морские рубежи — на берега Балтики, Балтийский флот серьезных стратегических задач иметь не мог. Береговые батареи островов Эзель и Да-

го, форты Кронштадта — вот что охраняло теперь покой России на Балтике..

На Черном море флот был заперт проливами, и все успехи России по ее выходу на кавказские рубежи обеспечивались действиями на суше. А Севастополь становился мощным оборонительным (но — не более того!) и охранительным черноморским бастионом.

Северные моря в военном флоте не нуждались — там надо было развивать ледокольный и торговый флот.

А вот на Дальнем Востоке первоклассных перспектив у России к первой трети позапрошлого века без первоклассного флота быть не могло.

Простой своевременной переброской десятка-двух военных русских кораблей с Балтики и Черного моря (с выходом их, несколько растянутым во времени) в зону Форт-Росса Россия необратимо изменяла бы ситуацию в русской зоне Тихого океана в свою пользу. Пара караванов транспортных судов с удельными крестьянами-поселенцами и всем, необходимым для обустройства в Калифорнии, довершала бы начатое и обеспечивала проекту продовольственную и экономическую базу.

Упустив Гавайи, было еще не поздно отыграться в Калифорнии!

Реальность дала иное... Говоря об этом, Вандам упомянул, естественно, и об Указе 4 сентября 1821 года, и о доктрине Монро («...маленькие, только что выглянувшие на свет С.-А. Соединенные Штаты (эк, как точно! — С.К.) устами президента Монро громко объявили всему миру, что на открытый испанцами, французами и русскими американский материк они смотрят как на свою собственность...»).

Далее он — не совсем, как увидит читатель, точно фактически, но абсолютно точно в системном отношении, описывает ситуацию с конвенциями: «Англосаксы обоих государств, еще далеко не дошедшие с востока до Скалистых гор, от хребта которых на запад начиналась уже русская земля, потребовали от России разграничения владений.

Результатом возникших переговоров явилась чрезвычайно важная конвенция, подписанная в один и тот же день, 16 февраля 1825 г., и с Англией, и с С.-А. Соединенными Штатами (Вандам со-

единяет две конвенции в одну, что само по себе характерно — видно, и тогда было непросто осведомиться о деталях, даже разобравшись в сути. — С.К.). По этой конвенции, заключенной с одной державой, Россия отнесла свою границу на запад от Скалистых гор до 142 градуса гринвичской долготы. Северная половина уступленного нами пространства была отдана Англией Гудзонбайской компании, из которой же образована была так называемая Британская Колумбия. Разграничение с С.-А. Соединенными Штатами состояло в простом отказе с нашей стороны от принадлежавших нам земель, составляющих ныне (в 1912 году. — С.К.) богатейшие северо-западные штаты Вашингтон и Орегон. В общем, по конвенции 16 февраля 1825 года из наших владений на материке Америки за нами осталась лишь одна треть, известная под именем Аляски, а две трети отданы были англосаксам без всякого вознаграждения с их стороны».

Вот так аналитик русского Генерального штаба Вандам описал те события, о которых читатель в этой книге уже прочел...

А вот как он описывал последующее:

«После уступки этих земель, девственные леса которых изобиловали пушным зверем, а прибрежные воды морским бобром и котиком, весьма прибыльная меховая торговля, находившаяся до тех пор на всех меховых рынках почти исключительно в русских руках (тогда это было уже не так, хотя все самые ценные меха шли на мировой рынок из русских колоний, даже если поставлялись на него браконьерами- англосаксами. — С.К.), начала переходить теперь к англичанам и американцам; подрезанная в самом коре сужением ее промыслового района. Российско-Американская компания принуждена была упразднять понемногу свои фактории и сокращать судоходство, а Россия — отходить на ту базу, откуда Беринг начал свои исследования Тихого океана, т.е. на Камчатку...»

Да, все начинало хиреть... 1 марта.1827 года отдел окончательно удалился Михаил Матвеевич Булдаков — четвертая фигура в истории РАК после Шелихова, Резанова и Баранова. Последние го-

ды побаливая, он частенько отлучался в свое имение в родной Великий Устюг, но поста в РАК не оставлял по просьбе акционеров.

Теперь же он ушел, через три года скончавшись на родине пятидесяти четырех лет от роду.

А В РУССКОЙ политической жизни все более утверждался Карл-Роберт Нессельроде...

Автор популярной, но крайне поверхностной биографии Николая — лауреат Гонкуровской премии Анри Труайя в 2000 году разглагольствовал насчет того, что, "мол, из поколения в поколение российские государи пытаются средствами войны и дипломатии получить доступ к морским путям через Балтийское и Черное моря и что эта экспансия, которая, мол, нужна как воздух огромной стране, лишенной естественных (?!) границ, сопровождается соображениями о величии России.

Напрочь отрицающий у России естественные границы француз утверждал далее, что «яростный патриот» Николай смотрел на будущее мира через призму России.

Эх, если бы это было так! Но на деле Николай все чаще смотрел на будущее России через очки Нессельроде...

Тот же Труайя сообщает о российском министре иностранных дел, что он, сын немецкого католика из Вестфалии и еврейки, перешедшей в протестантизм, был-де «до конца предан своей новой отчизне»...

Н-да...

Нессельроде был более предан Меттерниху, чем даже Николаю. А уж преданность России? Если и были Нессельроде и Россия связаны каким-то словом с корнем «пред», то это было слово не «преданность», а «предательство»!

Нессельроде заявлял, что он — «лишь простой инструмент выполнения приказов и политических планов Его Величества», однако был хотя и инструментом, но — далеко не царя...

При этом как раз в конце двадцатых — начале тридцатых годов Николай в вопросах внешней политики оказывался однозначно не ведущим (как Александр), а ведомым... Ведомым Нессельроде, ко-

торый, в свою очередь, был ведущим лишь для царя, будучи сам ведом внешними антироссийскими силами.

Александр внимательнейшим образом читал всю дипломатическую переписку, и по его пометам заметно, что он ориентировался вполне профессионально даже в деталях.

Николай переписку читал тоже, но в первые годы, как правило, просто фиксировал факт ознакомления с депешей и помечал: «Одобрено» .И — не более того.

У руля же стоял «верный» Карл.

Удивительно, но, например, советский историк Виноградов всерьез писал, что «за долгие годы службы Карл Васильевич научился оставлять свое мнение на пороге императорского кабинета». Если здесь что и верно, так это — утверждение о том, что у миниатюрного по габаритам любителя хороших вин и кушаний, дамского общества и музыки, собственного мнения не было. Но не было потому, что он руководствовался мнением Меттерниха и К°, да и — еще кое-кого...

29 июля 1826 года, еще при Булдакове, РАК обратилась уже к Николаю, всеподданнейше извещая, что после вступления в силу российских конвенций с англосаксами Компания «находится в таком бедственном положении, что угрожается не только для себя уничтожением существования своего, но и для всего тамошнего края совершенным оного разрушением».

Замечу, что литературный стиль этой записки был далек от былого, определяемого повешенным Рылеевым.

А Нессельроде издевательски повторял, что конвенции выгодны РАК и что через десять лет мы-де можем запретить англосаксам и ловлю, и торговлю.

Котиков тем временем истребляли, индейцев — спаивали и настропаляли против русских. А Нессельроде увлеченно занимался выращиванием камелий в своей загородной оранжерее — его коллекция этих крайне капризных цветов была на редкость хороша.

Камелия может сбросить бутоны при простой перестановке с места на место, она очень привередлива к температуре, освещению и влажности воздуха, и от любителей-цветоводов требуется большое терпение и заботливое отношение.

На камелии у него души хватало...

Федор Иванович Тютчев — долгие годы подчиненный Нессельроде, в 1850 году писал о нем:

Нет, карлик мой! Трус беспримерный!

Ты как не жмися и не трусь,

Своей душою маловерной

Не соблазнишь Святую Русь...

Чувства в этих строках много, но истине они не соответствуют. И Нессельроде был не так уж труслив, и Русь он соблазнял не раз...

Вот еще одна его оценка:

«Сын исповедовавшей протестанство еврейки и немца-католика, друга энциклопедистов, пять раз менявшего подданство, крещенный по англиканскому обряду, рожденный в Португалии и воспитанный во Франкфурте и Берлине, до конца жизни не умевший правильно говорить и писать по-русски, граф Нессельроде был совершенно чужд той стране, национальные интересы которой он должен был отстаивать в течение 40 лет».

Эта цитата взята не из монографии советского историка, а из книги уже знакомого нам историка августейшего — великого князя Николая Михайловича.

Но с какой стати Нессельроде — этого убежденного космополита, столько терпели, да и не то что терпели, а доверяли ему важнейший государственный пост?

Нет, «карлик» был не так уж и слаб...

НЕССЕЛЬРОДЕ стал ведущей фигурой в российском МИДе уже в 1812 году и ведал внешней политикой России до 1856 (!) года, все это время будучи фактически министром иностранных дел в России.

Приобретал все больший вес и такой внешнеполитический «эксперт», как француз-эмигрант граф «Яков Осипович» Ламберт, который еще в начале 1817 года заявлял, что России вследствие ее географического положения не предначертано большое развитие ее морских сил.

В николаевской России особое влияние приобретал и еще один

иностранец — министр финансов с 1823 по 1844 год (в 1845 году он умер) Канкрин.

Честно скажу: я так и не смог разобраться в такой сложной фигуре русской истории, как уроженец гессенского города Ганау, ставший в России графом, Егор Францевич Канкрин, российский министр финансов на протяжении двадцати лет.

Мне уже приходилось признаваться читателю в непроясненности для себя сути ряда государственных фигур старой России. И вот Егор Францевич — несмотря на его вроде бы ходатайства за РАК — в этот ряд тоже, увы, входит.

Однако замечу, что известный нам по делам РАК и делу декабристов граф Мордвинов был принципиальным противником Канкрина. Сходясь с ним во мнении о необходимости сокращений расходов военного ведомства, о введении серебряной валюты и еще кое в чем, он, как сообщает нам Русский биографический словарь под редакцией Половцева, «осуждал общий дух системы Канкрина — неподвижность, отрицание общественного кредита, питейный откуп, систему налогов, сохранение в тайне бюджета, и, начиная с 1828 года, писал обстоятельные критики на государственные росписи Канкрина, доказывая, что он действует нецелесообразно».

Мордвинов у Николая кредитом доверия не пользовался, а вот Канкрин имел почти неограниченный кредит. Воспрепятствовать гибельной линии Нессельроде в Русской Америке мог, пожалуй, только он. Но вот же — не воспрепятствовал.

Ну, Канкрин, может, искренне заблуждался — и в финансовых делах, в которых в царской России почти во все времена черт бы ногу сломал (и если ее не ломали банкиры типа Штиглица, то лишь по той простой причине, что не чертям было с ними тягаться!), и в делах внешнеполитических вкупе с делами внешнеэкономическими.

Нессельроде же... Нессельроде сознательно подменял приоритеты русской внешней политки так, чтобы оптимальные перспективные решения не принимались, зато поощрялись решения, для России невыгодные.

И атмосфера для такой тонкой и эффективной антироссийской деятельности была тогда подходящей.

ТАК, уже в начале первого «николаевского» года — 1826-го, пятидесятишестилетний (умер он восьмидесяти семи лет, в 1857 году) барон Григорий Строганов, бывший посланник в Константинополе, направил 18 января из Парижа императору письмо, в котором «возлагал к стопам» царя «плоды размышлений, подсказанных самой искренней преданностью, лишенных всякого своекорыстия, всякой задней мысли...».

Все может быть — может, мыслей у барона задних и не было, но вот суть его письма-манифеста была очень уж некстати... Строганов призывал царя на Восток, на. помощь грекам, на борьбу за святую веру против турок... А это означало для России расходы, кровь, пот. И все — без какого-либо материального возмещения этих расходов и тяжких трудов.

Обеспечение территориальных приращений в рамках выхода России на ее естественные (хотя и отрицаемые всякими труайя позапрошлого, прошлого и нынешнего веков) южные рубежи?

Это было делом необходимым. Но его можно было решить с затратами намного более скромными, чем те, которые России предстояло понести в ее восточных войнах XIX века...

Часть, лишь часть «восточных» усилий и расходов, уделенных Русской Америке, и ее дело было бы спасено, прочно обеспечено и успешно развивалось бы!

А вместо этого Россию втягивают в войну за... устранение Турции с Балкан, из Греции! То есть, пользуясь выражением мемуариста Андрея Болотова о Семилетней войне, очередной раз «вплетают в до нее нимало не касающееся дело»...

Начавшись в 1828 году, война с Турцией привела русские войска к стенам Царь-града, к Константинополю... Султан Махмуд II вынужден был начать переговоры, и 2 (14) сентября 1829 года был заключен Адрианопольский мирный договор.

Как сообщает нам 2-я БСЭ, «греческий вопрос, длительное время волновавший Европу, был в основном разрешен благодаря успехам русского оружия».

Но успех оружия всегда имеет цену крови. По самым скромным подсчетам, независимость Греции стоила русскому народу десяти тысяч только убитыми. А наши приобретения на Кавказе, обеспе-

ченные Адрианопольским миром, обошлись нам менее чем в тысячу человек.

Итак, лишь 10 процентов кровавых русских усилий шли на пользу России. Остальные же девять десятых можно было и не предпринимать.

В заключении Адрианопольского мира активно поучаствовал Федор фон дер Пален. Очевидно, благодаря как раз ему по этому миру Черное море впервые открылось для свободного американского судоходства.

Англичане решали нашими руками свои европейские проблемы. А вот свои тихоокеанские проблемы они решали собственными руками, активно внедряясь в Китай и подготовляя те опиумные войны, которые обеспечили англо-французам господство в Поднебесной империи и в зоне Тихого океана.

Я тут приведу свидетельство результатов «цивилизаторской миссии» англичан, относящееся уже к концу 80-х годов XIX века: «Сингапур. Я желал бы, чтобы какая-нибудь пресыщенная леди, пьющая чай на террасе своего красивого имения в Англии и жалующаяся на вечное отсутствие мужа Фрэдди, находящегося на Востоке, имела возможность осмотреть Сингапур и видеть процесс добывания денег, на которые покупаются ее драгоценности, туалеты и виллы... Китайский квартал... Каждый второй дом — курильня опиума... Развращенность в высшей степени развития... Разврат в грязи и мерзости, запах гниения, разврат голодающих кули, которые покупают свой опиум у европейских миллионеров... Голые девятилетние девочки, сидящие на коленях у прокаженных... А невдалеке от этого ада — очаровательные лужайки роскошного британского клуба, с одетыми во все белое джентльменами...»

Это, уважаемый читатель, отрывок не из записок революционера. Это великий князь Александр Михайлович, «Сандро», описывает впечатления от своего плавания 1886 года на «Рынде»...

Англосаксам доставались «вершки» в Европе, доставались они им в Азии и на Дальнем Востоке...

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ время потихоньку шло, и приближался срок окончания действия Конвенции 5 апреля 1824 года...

5 апреля 1834 года он истек. Русской Америкой в это время уже четвертый год управлял Фердинанд Петрович Врангель...

Но вначале — о русско-американском Договоре о торговле и навигации, подписанном в Петербурге 6 (18) декабря 1832 года.

Удивительно, но факт. В монографии профессора Болховитинова «Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834— 1867», изданной издательством «Наука» в 1990 году, об этом договоре почти ничего нет. Правда, о нем, как сообщает сам автор, шла речь в предыдущей его монографии, но уж хотя бы пару абзацев такой серьезной вещи, как договор 1832 года, можно было и посвятить...

В 1999 году увидел свет трехтомник «История Русской Америки. 1732—1867» под редакцией уже академика Болховитинова (о сем занятном труде я скажу в главе 11-й). Так вот, там о договоре вообще нет ни слова!

А ведь этот договор ударял по Русской Америке почище Конвенции 1824 года! Он объявлял торговлю и мореплавание «во владениях сторон» свободными и основанными на взаимности (н-да!). Жителям обеих стран разрешалось торговать везде, где допускалась иностранная торговля. Торговля могла вестись и на русских, и на американских судах.

И этим же договором жителям обеих стран гарантировалось ведение дел и та же безопасность, что и жителям страны пребывания.

Короче, зачем было продлевать в 1834 году Конвенцию от 5 апреля 1824 года, если существовал договор 1832 года?! Он был заключен до 1839 года, но продлевался и оставался в силе до 1911 (!) года.

И все эти годы он давал янки законные основания для грабежа русских богатств, сводя их в северной зоне Тихого океана на нет...

И только через семьдесят семь (!!) лет — в 1911 году, договор был американской стороной расторгнут на том основании, что его-де статьям противоречит практика России в отношении евреев — граждан США, бывших выходцев из России.

Когда мы доберемся до времен после Русско-японской войны, я о договоре 1832 года еще вспомню...

А СЕЙЧАС нам надо бы вернуться в Русскую Америку, находящуюся под рукой Врангеля, однако я еще не рассказал о человеке, не помянуть которого в этой книге — грех...

Собственно, читатель уже мог запомнить имя Василия Михайловича Головнина, но сейчас мы познакомимся с ним поближе... Очень уж порой невеселый предстоит мне рассказ о невеселых временах в Русской Америке, и, приступая к нему, хочется запастись верой в силу и гений русского человека, в конечное торжество русского дела... А история Головнина способна как раз и удивить, и — ободрить!

Он родился в 1776 году в старинной, но небогатой дворянской семье в деревне Гулынки Пронского уезда Рязанской губернии... Места — самые сухопутные. Он и записан был в малолетстве в Преображенский полк, но, в десять лет осиротев, «переписался» в Морской кадетский корпус.

То есть море звало его уже тогда, когда он его еще и в глаза не видел. А в четырнадцать лет — гардемарином он уже воевал в шведскую войну на корабле, название которого, передаваемое из одного корабельного поколения в другое, всегда восхищало меня чисто русской удалью без похвальбы — «Не-тронь-меня»... Был награжден золотой медалью за отвагу и храбрость.

Молодым лейтенантом Головнин крейсирует в Немецком море, у берегов Англии и Голландии. С 1802 по 1806 год служил стаже-ром-«волонтером» в английском флоте, плавал в Средиземном море, у берегов Африки, в Атлантике и у Антильских островов. Служил он под началом адмиралов Корнуэлса, Коллингвуда и самого Нельсона, от которого получил благодарность.

По возвращении из Англии тридцатилетний Головнин составил «Сравнительные замечания о состоянии английского и русского флотов», позднее странным образом не сохранившиеся, а вскоре был назначен командиром шлюпа «Диана», уходящего в кругосветное путешествие на Камчатку и в Русскую Америку... Помощником командир взял капитан-лейтенанта Петра Ивановича Рикорда — своего сверстника и товарища по английской командировке, будущего адмирала и академика.

«Диана» ушла из Кронштадта 25 июля 1807 года, а в Петропав-

ловск-Камчатский пришла лишь 25 сентября 1809 года. По сравнению с обычной продолжительностью таких походов задержка составила более чем год. Однако тому была причина...

На подходе к мысу Доброй Надежды шлюп перехватили англичане, а в Саймонстауне командующий английской эскадрой объявил о начале англо-русской морской войны в связи с «тильзитским» переходом России на сторону Франции.

«Диану» арестовали «до получения соответствующих указаний»... Головнин вынужденную стоянку использовал для научных наблюдений и исследований, но это были не просто действия склонного к науке, образованного моряка. Это была еще и боевая рекогносцировка: Головнин, выходя на шлюпке в море, изучал господствующие направления ветров у берегов и в океане.

«Диана» стояла в глубине Симанского залива рядом с флагманом «Прозерпина», окруженная английскими судами. Стерегли ее крепко. И все же после ареста в течение года и 25 дней Головнин ушел! 16 мая 1809 года дождался под вечер шквала, поднял якорь, поставил штормовые паруса и ушел! «Все офицеры, гардемарины, унтер-офицеры и рядовые — все работали до одного на марсах и реях», — записал в дневник Головнин.

Весной 1810 года он уходит с грузом продовольствия в русские американские поселения, а весной 1811 года начинается его вторая «одиссея». Он получает задание исследовать русскую зону Тихого океана, в том числе — Курильские острова.

Головнин точно установил, что Курильская гряда состоит из двадцати четырех, а не двадцати одного острова. На Расшуа — острове в середине гряды, жители с гордостью предъявили ему грамоту, выданную еще в конце XVIII века иркутским генерал-губернатором о принятии их в русское подданство.

Но южные Курилы были зоной, по сути, «ничейной», а на Куна-шире были японцы. «Диана» более двух недель лавировала у островов Итуруп, Шикотан и Кунашир, а 4 июля 1811 года стала на якорь у гавани Кунашира, и Головнин с семью матросами отправился на остров. Японцы встретили его вроде бы радушно, провели в крепость, а там... захватили в плен.

Позднее они объясняли это как отместку за акцию Хвостова —

Давыдова, по указанию Резанова сжегших японские склады на Сахалине и южных Курилах.

Рикорд хотел идти на выручку, но подойти к берегу «Диана» не могла из-за малых глубин, да и опасения за результаты исследований, которые могли погибнуть, тоже играли свою роль. Головнин как-то ухитрился передать Рикорду приказ уходить.

14 июля Рикорд ушел. В сентябре он выехал в Иркутск, где губернатор сообщил ему о своем ходатайстве организовать спасательную экспедицию.

22 июля 1812 года «Диана» Рикорда и бриг «Зотик» вышли к Кунаширу, но недалеко от него встретили судно японского купца Такая Кахи, и тот рассказал, что Головнина и его товарищей перевели в тюрьму города Хакодате на Хоккайдо. За это время Головнин, между прочим, успел совершить побег — 24 апреля 1812 года, но через девять дней его и его товарищей схватили.

Рикорд от японцев ничего не добился. До Страны восходящего солнца дошли первые вести о вторжении Наполеона (к слову, подозрительная быстрота, с какой эти вести добрались до Японии, позволяет предполагать антироссийские каверзы тайных агентов англосаксов на Японских островах). Соответственно японцы вели себя заносчиво.

Все изменилось через год — русские войска одерживали победы в Европе, а результаты сказывались на Дальнем Востоке — японцы стали предупредительны, вежливы и 1 октября 1813 года пленников освободили.

Замечу в скобках, что в академическом трехтомнике «Русская Америка» 1999 года под редакцией Н. Болховитинова такая уступчивость японцев объясняется иначе — японцы, мол, убедились в непричастности русского правительства к действиям Хвостова и Давыдова, которые академик Болховитинов аттестует, между прочим, как «разбойные»...

Какое жалкое, исторически ублюдочное объяснение, вполне достойное времен, когда русских пытаются принизить в их собственных глазах и в глазах внешнего мира... Да, японцы могли свою новую лояльность к русским объяснить именно так — сохраняя лицо. Не могли же они признаться, что освобождают Головнина под

впечатлением краха Наполеона! И неужели так сложно это понять, не проявляя удивительную научную и нравственную слепоту?

Японский плен дал возможность Головнину создать удивительное сочинение «Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811,1812 и 1813 годах...».

Батюшков назвал его «Монтенем у японцев»...

История «Записок» уникальна не менее, чем они сами. Не имея бумаги, Василий Михайлович вел свой тюремный «судовой журнал», искусно связывая и сплетая в разные узелки (а уж запас их у него, опытнейшего моряка, был велик) разноцветные нитки! Каждому разговору, событию, факту соответствовал свой цвет и узел.

Нитки он выдергивал из манжет, мундира и подкладки мундира, из офицерского шарфа... «Записки», изданные впервые в 1816 году, быстро перевели на все европейские языки. А потом — и на японский...

Что примечательно! Декабрист Кюхельбекер, читая «Записки» во время заключения в Свеаборгской крепости в 1832 году, записал в дневнике: «Эта и по слогу, и по содержанию одна из самых лучших книг на русском языке. Читая Головнина, нельзя не полюбить японцев, несмотря на их странности».

Вдумайся, читатель! Русский моряк пишет записки в плену, в сырой тюремной камере, захваченный японцами вероломно, но пишет так, что его соотечественник проникается к чужому народу любовью!

Вот как!

Вот так...

В 1816 году сорокалетний Головнин был назначен почетным членом Государственного Адмиралтейского департамента, а через год ушел во второе свое кругосветное путешествие на шлюпе «Камчатка».

Есть удивительный, если вдуматься, документ, относящийся к этому второму плаванию и связывающий сразу два славных русских имени — Гавриила Андреевича Сарычева и Василия Михайловича Головнина. Документ этот — «Инструкция государственного адмиралтейского департамента командиру шлюпа Камчатка капи-

тану В.М. Головнину», от 13 (25) августа 1817 года. Подписана она была так:

«Вице-адмирал Сарычев, действительный статский советник А. Лабзин (Александр Федорович Лабзин — писатель и член Адмиралтейского департамента с 1804 года. — С.К.), обер-берг-гауптман 4-го класса Логинов (Матвей Иванович Логинов — директор Паноптического института и непременный член Адмиралтейского департамента. — С.К.), Федор Шуберт (Федор Иванович Шуберт — астроном, с 1783 года на русской службе, с 1813 года почетный член Адмиралтейского департамента. — С.К.)».

Несмотря на такую представительную коллективную подпись, «Инструкция...» носит явные следы авторства Сарычева. Только он, сам проводивший картографические съемки на кожаной байдаре, мог дать такие конкретные советы (именно советы, а не «начальственные указания») о том, как лучше организовать описание камчатских и аляскинских берегов при ее использовании, или написать об одном из аляскинских заливов: «Сей залив во время бывшей там экспедиции капитана Биллингса капитан Сарычев намерен был осмотреть, но позднее время и противные ветры тогда ему попрепятствовали; а посему желательно было бы при случае бытия Вашего в тех местах, ежели время позволит, исполнить намерение Сарычева».

Эти «желательно...» и «ежели время позволит...» очень характерны для духа и стиля «Инструкции...» — предельно к Головнину и к его задачам уважительных.

Я читал ее, и чуть ли не слезы на глаза наворачивались — как уж нас, русских, выставляют лишенными инициативы, рабски трепещущими начальства и т.д, а вот же — служебный приказ одного русского человека другому русскому человеку. И все в нем наполнено идеями разумной инициативы, самостоятельности, доверия к опыту того, чьему опыту можно и должно доверять...

«При первом Вашем отправлении в путешествие вокруг света 1807 года, — писал Сарычев, —дана была Вам от Адмиралтейского департамента инструкция с подробным наставлением, как поступать во время плавания Вашего касательно определения пути, ведения журнала и внесения в оный полезных замечаний. Ныне департамент, удостоверясь на опыте в Ваших познаниях и способно-

стях, не находит надобности повторять тех же предписаний и полагается во всем на Ваше искусство и благоразумие».

А далее все необходимые директивные указания сопровождаются оговорками «судя по времени и обстоятельствам...», «полезно б было курсы Ваши располагать...», «естли обстоятельства позволят.......

Есть в «Инструкции...» одно место, где связь времен обнаруживается самым убедительным — деловым образом: «Приближаясь к Камчатке, постарайтесь перерезать курсом Вашим черту плавания судна «Слава России» 1790 года...» На этом судне в том году плавал сам Сарычев...

И Головнин вновь ушел из Кронштадта в Тихий океан — прокладывать новые курсы во славу России.

Он заходил в русскую Калифорнию, записав, между прочим: «Русские промышленники по одному и по два ходят стрелять в лесах диких коз, часто ночуют у индейцев и возвращаются, не получив от них ни вреда, ни обиды. Напротив того, испанцы в малом числе и без оружия показаться между ними не смеют, иначе все будут убиты. Индейцы сии отдают своих дочерей в замужество за русских и алеут, поселившихся у них; и в крепости Росс теперь их много...».

Головнин имел задание также провести инспекцию Русской Америки, и в своем отчете о ней он высказал прежде всего возмущение безнаказанностью янки, ведущих в русских владениях разбой, хищничество, избиение морского зверя и постоянно провоцирующих индейцев против русских под вселенские крики о свободе и уважении «прав человека» (этой неизнашивающейся «тряпкой» они махали уже тогда!)

Головнин удивлялся: «Я не понимаю, каким образом согласить явную к нам вражду сих республиканцев с правами народными?».

По поводу уже поминавшихся мной претензий комитета конгресса США на русский северо-западный берег Америки аж до 60-го градуса, Головнин писал:

« Очень странно, что никому из членов сего комитета не удалось читать ни одной из множества книг, изданных на английском языке (который и им природный)... во всех коих... упоминается, что рус-

ские прежде всех европейцев открыли северо-западный берег Америки и прежде всех заняли его».

А далее он задавался правомерным и ироническим вопросом:

«Разве комитет думает, что русские потому не предъявили своих прав на сии берега, что министерскими нотами не сообщили всем государствам об оных; но членам оного не кажется, что открыть землю, занять ее и утвердиться в ней почиталось во всех веках и у всех народов самым действительным из всех дипломатических актов».

Ну конечно же! Что — англичане, французы, испанцы, голландцы и прочие извещали друг друга «министерскими нотами» о своих колониальных открытиях и занятии? Нет, конечно. Так с чего вдруг надо было тупить перья русским? Мы что — не равными правами обладали?

И ведь не дипломатом был Василий Михайлович, а вот же — опровергал претензии янки чисто дипломатическими аргументами на основе глубокого понимания сути и принципов международного права.

А я, читая эти спокойные строки, написанные рукой русского патриота, вновь подумал: «Каким же все-таки врагом русского дела был чужак Нессельроде и каким стервецом был «англоман» Поле-тика»...

По поводу же Александра в очередной раз могу сказать одно: «Эх!»

Я уже писал, что Головнин во многом сходился с декабристами. Завалишин в своих позднейших записках признавался: «Меня и Головнина сблизило общее негодование против вопиющих злоупотреблений и общее стремление к отысканию мер против них для правильного развития общественного и государственного быта. Мы, наконец, сделались друзьями, насколько допускало это огромное различие в летах. Я часто проводил у него вечера».

С горькой иронией и глубоко запрятанной злостью, отстаивая идеи могучего русского флота, Головнин писал: «Дерзновенно было бы с моей стороны в деле политическом возражать людям, политикой занимающимся по должности, людям, украшенным пудрою и шитыми кафтанами. Но, как известно, не всякий тот герой,

кто носит шпоры и мундиры; не всяк тот тонкий дипломат, кто почтен званием посла, и не на всех тронах сидят Соломоны... И я не считаю себя обязанным слепо согласиться с мнением, что истребление русского флота для России нужно...»

И это не мешало бы прочитать, крепко запомнив, нынешним адмиралам «россиянского флота», потопляемого на ровном киле высшей «государственной» «россиянской» властью.

Разносторонне образованный, подлинно интеллектуальный, Головнин был как выдающимся военно-морским мыслителем, так и выдающимся практиком. В 1823 году он назначается генерал-интендантом флота, а с 1827 года в его ведение были переданы также Кораблестроительный, Комиссариатский и Артиллерийский департаменты.

В своем труде «О состоянии русского флота в 1824 году», даже через тридцать лет после смерти автора изданном под псевдонимом «Мичман Мореходов», Головнин писал о миллионах, «от содержания наших морских сил похищенных».

Но у генерал-интенданта были права немалые, а с 1827 года — немалые и возможности. И Головнин пользовался ими на полную, что называется, «катушку»...

Впрочем, и до него, и после него так поступали и другие. Но если почти все эти «другие» пользовались своими государственными постами для «поправки» личных дел, то Головнин хотя бы на время изменил направление казенного денежного потока — не в карманы казнокрадов, а на постройку кораблей.

За время его генерал-интендантства на балтийских и архангельских верфях было построено 26 линейных кораблей, 26 фрегатов, а всего — до двухсот новых судов, включая десять военных пароходов!

Для меня общерусское значение этой чертовски, до слез, русской фигуры выявляется и в том, что он был избран почетным членом Харьковского университета. Как это верно! Ведь он, ставший формально сановником, так и не стал ни в чем «столичной штучкой», всю жизнь оставаясь истинным сыном всей Земли Русской...

В последние свои годы он был и членом Совета РАК.

СКОНЧАЛСЯ Василий Михайлович Головнин в 1831 году, как сообщают источники, от холеры. Его друг и одногодок Рикорд умер в 1855 году, и уже поэтому можно судить, что ушел Головнин до обидного рано и, если позволено будет сказать, — не вовремя.

В том же году и от той же — если верить источникам — причины умер другой образованнейший и деятельный русский патриот — исследователь Русской Америки и Дальнего Востока адмирал Сарычев, в 1828—1830 годах исполнявший должности морского министра и начальника морского штаба (что, к слову, как правило, почему-то замалчивается).

И мы уже никогда не узнаем, как там было на самом деле. То ли они действительно пали жертвами холерного вибриона, то ли к их смерти приложил руку в удобной ситуации туманный Альбион...

И, смею уверить, я не впадаю в паранойю, подозревая «коварную англичанку» чуть ли не во всех наших бедах. В наших бедах всегда и везде — в конечном счете — были виноваты и виноваты мы сами. Но допускаем мы до себя эти беды в том числе и в силу очень уж развитого и безответственного русского простодушия.

Что же до меня, то меня от этого простодушия напрочь избавило исследование нашей истории... И поэтому совпадение смертей двух великих русских адмиралов лично меня заставляет как минимум задуматься...

Во время той холеры по столице ходили слухи, что, мол, народ травят поляки и доктора, подкупленные поляками. Польское восстание 1830—1831 годов (где поляков самих, как я понимаю, подкупали) было только-только подавлено, и политические основания у подобных слухов об «отравителях» были.

Имели ли эти слухи хоть какую-то реальную базу?

Не знаю...

Но знаю, что и цесаревич Константин Павлович скончался тоже в 1831 году. И тоже — как сообщают источники — от холеры.

И от нее же — если верить источникам, скончался в 1831 году один из наиболее выдающихся усмирителей Польского восстания граф и фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский...

Н-да...

К тому же у меня позднее и дополнительная «информация к

размышлению» появилась! И уже не в первый раз получается так, что я — после того как догадка, даже мне самому кажущаяся несколько авантюрной, высказана — наталкиваюсь на свидетельство, которое делает ее намного менее авантюрной, а версию — намного более вероятной.

Вот и тут... У биографа Николая Леонида Выскочкова я нашел хорошо мне известную историю подвига и награждения Александра Ивановича Казарского, командира 20-пушечного брига «Меркурий», выдержавшего 14 (26) мая 1829 года бой с двумя турецкими линейными кораблями (о 110 и 74 орудиях).

Но вот что, уже мне неизвестное, написал Леонид Владимирович Выскочков о Казарском дальше: «В 1831 году в чине капитана 1-го ранга он состоял при Николае I и руководил охраной императорской семьи во время эпидемии. Умер А.И. Казарский при невыясненных обстоятельствах, официально от холеры (скорее всего он был отравлен)...»

Тридцатипятилетний Казарский умер, правда, не в 1831-м, а в 1833 году — во время ревизии им Черноморского флота. Умер в Николаеве, где обнаружил крупные хищения. Однако смерть еще одного способного русского моряка (с прекрасным — открытым, русским, плакатного типа лицом, между прочим) «от холеры» на размышления не навести не может...

Так и Головнин — скромный и великий русский человек, русский человек на все времена, пригодившийся бы и Владимиру-«Солнышку», и Ярославу Мудрому, и Петру, и Сталину, странно и в одночасье умер.

А русский флот вступал в эпоху, завершившуюся кажущимся триумфом Синопской победы и трагическим героическим финалом в Севастополе...

Но Головнин, Сарычев, Лазарев, Корнилов, Нахимов, Казарский и миллионы простых русских людей все же были и жили...

И жили они так, что нам сегодня должно быть не только стыдно за себя, но и радостно за них!

Они ведь — наши предки.

А мы — как ни крути, их потомки.

А ВОТ теперь мы можем возвратиться в Ново-Архангельск времен Фердинанда Врангеля...

Он сменил Петра Егоровича Чистякова. В современных описаниях правления Чистякова есть некоторое положительное противопоставление его даже Баранову — мол, Чистякову удалось наладить отношения с тлинкитами.

Но в конечном счете все это были плоды политики Баранова. Баранов продемонстрировал тлинкитам справедливость суровую во времена, когда пытался оградить Русскую Америку от произвола янки.

Во времена Чистякова в этом нужды уже не было — произвол был узаконен Конвенцией 5 апреля 1824 года и янки не было нужды подстрекать тлинкитов-колошей против русских.

Зачем?

Котиков янки били теперь практически беспрепятственно, и Чистяков также беспрепятственно мог вешать на грудь вождям тлинкитов серебряные медали с надписью «Союзные России»...

Тем более что уже предшественник Чистякова — Муравьев платил тлинкитам за каланью шкурку в десять-пятнадцать (!!) раз больше, чем за нее получали алеуты и кадьякцы — русские подданные. Плевать в глаза России и тогда, оказывается, было делом прибыльным.

Янки и близко к такой цене не приближались. Они расплачивались с колошами валютой, для Чистякова и вообще для русских запретной — «огненной водой»...

Но каланов и бобров в Русской Америке тогда еще хватало и на русских, и в 1830 году капитан-лейтенант Хромченко доставил в Кронштадт пушнины на миллион двести тысяч рублей. Следующим рейсом он же привез ее в Россию более чем на миллион.

При Чистякове на Курилы ходил для устройства русского поселения на Урупе промышленник Сысой Слободчиков. При Чистякове верфи Ново- Архангельска спустили на воду два бота — «Сивуч» и «Бобр».

Врангель эту линию продолжил — в 1832 году колониальная

флотилия пополнилась гукер-яхтом «Мореход» и шхунами «Квихпак» и «Чилькат» местной постройки.

При Врангеле обветшавшие барановские постройки сменились «новыми и красивыми».

При Врангеле же произошел показательный инцидент с английским кораблем компании Гудзонова залива «Дриад»...

В устье реки Стикин, впадающей в Тихий океан примерно в середине архипелага Александра на широте примерно 55°, в августе 1833 года был поставлен редут святого Дионисия (Дионисиевский). А менее чем через год в виду нового русского редута появился «Дриад» с намерением пройти выше и в верховьях Стикина (Стахина) основать британскую факторию.

Верховья Стикина были в пределах английской зоны и отстояли от границы русской зоны километров на триста — водой. И более чем на две тысячи от Гудзонова залива — сушей.

Ну и ради бога — хлебайте этой британской сушей русского киселя все две с лишком тысячи километров! Сушей — по договорной британской территории...

А «Дриад», имея на борту агента Компании «Гудзон-бея» Питера Скина Огдена, провокационно шёл по русским водам, прикрываясь заканчивающейся в 1835 году конвенцией о свободе английского нахальства в русских тихоокеанских пределах.

Русский парень Дионисий Заремба, командовавший компанейским 14- пушечным бригом «Чичагов» у редута Дионисиевский, эту свободу окоротил и «Дриад» арестовал.

«Заремба» — фамилия происхождения польского и значит «зарубка»... Но от польских корней у Дионисия Федоровича осталась, как я понимаю, только веселая запальчивость, а гордость у него была чисто русская — спокойная. И «зарубку» он на англосаксонской спеси сделал хорошую!

Он был дважды «кругосветчиком», в 1814 году окончил штурманское училище, плавал на компанейских судах «Суворов» и «Бородино», позднее стал капитаном 1 ранга и русскую честь имел не в

подписях под депешами — как полетики, а в душе. Обычная судьба офицера РАК...

Врангель действия Зарембы одобрил.

И начался дипломатический скандал. Лондон требовал за «срыв экспедиции на Стикин» ни мало ни много, а наглейше много — 22 150 фунтов (135 тысяч рублей).

Надо же!

Нессельроде признавал справедливость претензий на «свободу действий», но «патриотично» опротестовывал сумму фунтов... И эту пустейшую дипломатическую бодягу российский МИД терпел несколько лет.

Огден тем временем отыгрывался, подкупая вождей индейцев тлинкитов и цимшиан с целями для англосаксов в северо-западной Америке традиционными — антирусскими.

Врангель же в 1832 году возвел в Ново-Архангельске новую стену с «колошенской батареей». Ее орудия были направлены на примыкавшее к городу селение тлинкитов (делать им было более нечего, как стены русских поселений подпирать, но «огненную воду» огденов надо же было отрабатывать).

«Ограда сия, — доносил Врангель директорам РАК, — кажущаяся Колошам чрезвычайною крепостью, такое произвела на них впечатление, что они сделались весьма смирны и осторожны, не переставая удивляться, как она могла воздвигнуться в такое короткое время».

Увы, все более значимо нарастали другие проблемы — экономические.

О геополитическом значении Русской Америки тогда задумывались не цари, а их умные подданные. Однако очевидным даже для царей было тогда ее значение как источника прибыли. Но как раз с последним начинались перебои...

28 октября 1807 года Главное правление РАК уведомляло императора Александра о своей текущей деятельности и прилагало к рапорту «Ведомость о вывезенном на бригантине «Марии» (под командой лейтенанта Машина. — С.К) компанейском промысловом грузе».

Я привожу ее полностью:

 

Число зверей

Рубли

2520 Разных доброт камчатских бобров

17 6400

372 Медведков бобровых

3720

4250 Хвостов бобровых

21 250

39 Бобров речных

390

586 Лисиц чернобурых

8790

1325 » сиводушек

9275

994 » красных

3976

430 Выдр

6450

2989 Песцов голубых

29 890

109

109

324 Соболей американских

486

46 Норок

46

168 Россомах

840

84 Медведей черных

2520

72 Рыси

720

12 Волков

120

61 814 Котов

91721

 

Итого: 357 704

 

Так было когда-то...

А уже вскоре после ухода Врангеля (его сменил Купреянов) президент США Мартин Ван-Бюрен в ежегодном послании конгрессу 3 декабря 1838 года сообщал, что «капитал и тоннаж, использовавшийся гражданами США в их торговле у северо-западного берега Америки, за последние годы был слишком незначительным».

Плоды безудержного разбоя наконец созрели: пушной промысел сокращался, сокращалось и число «бостонских корабельщиков».

Тем не менее Ван-Бюрен считал, что «предмет заслуживает серьезного рассмотрения».

Еще бы — снижалось экономическое значение этой зоны, зато возрастало ее потенциальное политическое значение...

В ПЕТЕРБУРГЕ считали иначе, и Русская Америка в стратегических планах Николая никакого серьезного места не занимала, даром что в трехтомнике 1999 года Н. Болховитинова эпоха 40-х годов именуется почему-то «расцветом РАК».

Вместо того чтобы беспрепятственно усиливаться на Дальнем Востоке, Россия все более увязала в избыточных для нее проблемах на Востоке Ближнем... После Адрианопольского мира она в счет обеспечения выплат по контрибуции временно заняла дунайские княжества — Молдавию и Валахию...

Французский историк Антонэн Дебидур оценивал ситуацию так: «Заключенный мир был самой блестящей победой, какую только могла одержать Россия в то время на Востоке. Высокомерная и решительная политика Николая I дала свои плоды... Он изображал из себя человека умеренного в своих требованиях и в то же время сделался повелителем Востока».

Француз тут лукавил, желая скрыть за громкими фразами о высокомерии Николая раздражение англо-французов перспективами союза между Турцией и Россией. Если бы Турция поняла, что единственный для нее шанс сохранить свое значение заключается в мире с Россией при уходе Турции с Кавказа и из своих европейских владений на выгодных для нее условиях (например, при финансовых компенсациях со стороны освобождаемых ею от своей власти народов или предоставлении им реальной автономии), то мир на южном фасе русских границ обеспечивал бы ускоренное внутреннее развитие как России, так и Турции.

Вскоре к тому появились и реальные основания — на Турцию пошел ее бывший вассал, «повелитель Египта и Аравии» Мехмед-Али. Он завоевал Сирию, занял крепость Сен-Жан-д'Акр и Дамаск, а 21 декабря 1832 года разбил наголову при Конии великого визиря Решид-Мехмеда... Я, к слову, не исключаю, что англичане с фран-

цузами дерзкого пашу и подстрекали, чтобы иметь в Турции большую свободу политического маневра.

А султан неожиданно обратился за помощью к Николаю... И... получил ее — в феврале — апреле 1833 года русская эскадра высадила на Босфоре в местности Ункиар-Искелеси первые десантные части — до 12 тысяч человек. Как пишет Дебидур: «Флот Николая I бросил якорь перед дворцом султана».

Махмуд приободрился...

Но теперь струхнули уже соотечественники Дебидура, а вместе с ними — и их «заклятые друзья» по ту сторону Ла-Манша. Как? Турки договариваются с русскими?

В Стамбул прибывает новый французский посол — барон Альбин-Рейн. Но его именовали и иначе — адмирал Руссэн. Предоставим слово опять Дебидуру: «Это был человек смелый, очень гордый и близко принимавший к сердцу достоинство своей страны. Его раздражал вид русского флага. Он попросил и даже потребовал его удаления».

Причина раздражения Руссэна мне понятна, но обоснованной ее не назовешь. Русский-то флаг он видел не на рейде Бреста, Тулона или Кале, а в бухте Золотой Рог.

Думаю, и сам адмирал-барон появился в качестве посла в тот момент не случайно... Под давлением Англии и Франции в мае 1833 года в Кютахье между Махмудом II и Мехмедом-Али было заключено перемирие и русских попросили удалиться...

И вот тут Николай совершил свой, пожалуй, единственный бесспорно разумный восточный ход — 26 июня (8 июля) 1833 года граф Орлов заключил с Портой Ункиар-Искелесский союзный договор о вечном мире, дружбе и взаимной обороне!

Увы, мыслил тут царь не столько как русский геополитик, сколько как монарх. Его доверенный представитель в Турции генерал Николай Николаевич Муравьев-Карский приводил позднее слова Николая: «Я хочу показать султану мою дружбу. Надо защищать Константинополь от захвата. Вся эта война есть не что иное, как продолжающееся проявление революционного духа, охватившего Европу...».

Но объективно чисто геополитическая и политическая рацио-

нальность договора была вне сомнений. В секретной статье султан обязывался по требованию России не допускать военные корабли иностранных держав в Дарданеллы. Как пишет Дебидур: «Закрыть Дарданеллы для всех врагов России».

В результате «лучшим друзьям России» пришлось на время показать свое истинное лицо — Англия и Франция послали в Архипелаг к турецким берегам сильные эскадры для военной демонстрации. И я еще раз сошлюсь на историка-француза: «В продолжение нескольких месяцев в дипломатических кругах полагали, что не исключена возможность разрыва и войны между этими державами и Россией».

Уважаемый читатель! Я уверен, что у тебя уже и самого возникла естественная мысль: «Это надо же! Такая злая реакция всего-навсего на суверенное право России мирно исключить возможность иностранной интервенции в свои черноморские губернии, а также — на суверенное право Турции навсегда устранить законные опасения своего великого северного соседа! И это — та Англия, которая вместе с янки нагло добивалась обеспечения своих несуществующих «прав» в русской зоне Тихого океана!»

Н-да...

Была «обеспокоена» и Австрия... Ведь ранее Меттерних «сближался» с Николаем, а Нессельроде такое «сближение» обеспечивал дипломатически.

В сентябре 1833 года по инициативе Меттерниха в Мюнхенгреце состоялся «съезд монархов» Австрии, Пруссии и России, и 3 (15) октября Берлинская конвенция трех держав фактически восстановила Священный союз. Под интересы России была заложена очередная долговременная мина...

А в Англии уже наступала тридцатилетняя эпоха ловкого пройдохи Пальмерстона, о котором Маркс сказал, что он «умеет казаться нападающим, когда на самом деле потворствует, и защитником, когда на самом деле предает». И «публицист» Уркварт публично заявлял, что Пальмерстон подкуплен-де Россией (скорее всего, он «разоблачал» Пальмерстона, подкупленный Пальмерстоном же).

Ункиар-Искелесский договор хотя и трактовал о вечном мире, был заключен на 8 лет и в 1841 году подлежал продлению. Однако

продлен он не был — вначале 15 июля 1840 года была заключена Лондонская конвенция между Англией, Россией, Австрией, Пруссией и Турцией о помощи султану все против того же египетского паши, за которым уже почти открыто стояла Франция.

Лондонская конвенция 1840 года и ликвидировала Ункиар-Искелесский договор, а 13 (13-го!) июля 1841 года теми же участниками плюс Францией была заключена вторая Лондонская конвенция по проливам, лишившая Россию и Турцию права на закрытие проливов в случае войны... Ну могли ли англо-французы и наднациональная элита допустить мирное развитие русско-турецких отношений?

После этого оставалось немногое — втянуть Россию в подавление антиавстрийской революции в Венгрии в 1848—1849 годах и спровоцировать вопрос о «святых местах» в Турции, прокладывая путь к Крымской войне начала пятидесятых годов...

Венгерский поход русской армии ударил по России серьезно. В 1848 году доходная часть государственного бюджета составила 196 556 тысяч рублей при расходах в 204 266 тысяч рублей.

Фактически расходы были еще больше — одна мобилизация стоила Николаю 17 617 143 рубля, а всего на военные расходы в 1848 году ушло свыше 90 миллионов рублей.

В 1848 году русскому правительству пришлось тронуть неприкосновенный валютный запас, взяв из него на 3090 тысяч рублей звонкой золотой и на 6000 тысяч — серебряной монеты. После этого в «запасной кладовой» Петропавловской крепости осталось в монетах и слитках 105 588 595 рублей 19 копеек.

В 1849 году «золотой запас» пришлось уменьшать еще два раза, а 9 декабря 1849 года через лондонскую банкирскую контору «Беринг и К°» был получен очередной иностранный заем на сумму в 5 миллионов фунтов стерлингов (35,2 миллиона рублей серебром). И все — на покрытие расходов по Венгерскому походу.

В этой ситуации не Николаем надо было быть, чтобы резко изменить ориентацию с обессиливающей Россию европейской и ближневосточной политики на возвышающую Россию активную политику дальневосточную... То есть на нейтрализацию угроз Рус-

ской Америке, укрепление позиций в Калифорнии, установление прочных контактов с Японией и решение «амурского вопроса».

Одних «венгерских» денег — если бы их израсходовали на усиление мощи России, а не на спасение австрийской монархии — хватило бы на все! С избытком!

Увы, на деле все складывалось иначе...

В 1842 ГОДУ истекал очередной срок привилегий РАК, но его продление прошло тихо-мирно. И тут не было ничего удивительного — РАК все более теряла значение прибыльного коммерческого предприятия, а Русская Америка — как-никак нуждалась в управлении. РАК его и обеспечивала — уже рутинным образом. И дела шли ни шатко ни валко.

Однако произросли в то время плоды и положительных давних усилий. Посаженные еще Барановым семена дали хорошие всходы, и в Русской Америке появились русские креолы, готовые служить России вдали от ее основной территории.

Вообще-то понятие «креол» мы обычно связываем с Латинской Америкой, но вот его второе толкование 18-м стереотипным изданием «Словаря иностранных слов» 1989 года: «потомок от браков русских с алеутами, эскимосами и индейцами на Алеутских островах и Аляске в первой половине 19 века»...

А вот и конкретная, достаточно необычная, но в то же время и достаточно типичная судьба... Александр Филиппович Кашеваров... Родился 28 декабря (старого стиля) 1809 года в Павловской гавани на острове Кадьяк в семье учителя-русского и алеутки. Двенадцати лет как воспитанник РАК был отдан вначале в частный пансион в Петербурге, а затем — в штурманское училище. В 1828 году на компанейском судне «Елена» ушел в свое первое кругосветное путешествие из европейской России в американскую Россию — на родину.

Был начальником гидрографической экспедиции по исследованию берегов Северо-Западной Америки. В 1850—1856 годах начальствовал над Аянским портом в Охотском море. В 1860 году произведен в капитаны 1 ранга, а в 1865-м уволен в отставку с про-

изводством в генерал-майоры. Умер 25 сентября 1870 года, отрезанный от отеческих мест так же, как ныне отрезаны от своих родных мест черной чертой «Белой Вежи» миллионы ныне живущих русских людей, родившихся, скажем, в Киеве, а живущих в Рязани...

Андрей Кондратьевич Глазунов тоже был сыном русского и алеутки. В 1834 году он по заданию Врангеля описал дельту реки Квихпак (мы ее более знаем как Юкон).

А в марте 1838 года он вместе с креолом Петром Васильевичем Малаховым дошел до среднего течения Юкона, ведя геодезическую съемку.

В том же году мореход креол Петр Федорович Колмаков (сын русского промышленника Федора Лаврентьевича Колмакова) положил на карту крупный приток Юкона — реку Инноко.

Известны в истории русской Аляски креолы Андрей Устюгов — мореход, гидрограф и картограф, и Иван Семенович Лукин — сотрудник РАК, торговец пушниной и тоже исследователь Аляски, который завершил открытие Квипака, поднявшись по нему до русско-канадской границы.

А сын русского и алеутки Андрей Ильич Климовский, окончивший Балтийское штурманское училище! Посланный, как и Кашеваров, Барановым учиться морскому делу, пришедший в Питер с Кадьяка на «Неве» Лисянского, он по окончании курса вернулся на родину и исследовал в 1819 году реку Медную. Потом плавал на компанейских кораблях, командовал шхуной «Акция», исследовал Шантарские острова...

Это — только лучшие, чем-то отличившиеся и историей отмеченные.

И ТУТ ЖЕ нельзя не сказать хотя бы немного об одной из последних, пожалуй, ярких фигур в истории исследования русскими Аляски — Лаврентии Алексеевиче Загоскине (родственнике, между прочим, Михаила Николаевича Загоскина, автора исторического романа «Юрий Милославский»).

1808 года рождения, из старинного дворянского рода, он девятнадцатилетним гардемарином на фрегате «Проворный» плавал в

Англию, а в двадцать четыре года, лейтенантом, получил под команду пароход «Аракс».

Через три года «Аракс» сгорел, и командир его был по высочайшей конфирмации разжалован в матросы до выслуги без лишения дворянства. Чин ему, однако, вскоре возвратили, он остался в Кронштадте, а в тридцать лет поступил на службу в РАК. Командовал вначале бригом «Байкал», а затем — кораблем «Елена».

В 1842 году Загоскина назначают начальником экспедиции по исследованию крупнейших рек Аляски — Кускокуима и Квикпака (джеклондоновского Юкона). Русские люди там уже бывали — в середине 90-х годов XVIII века отряд передовщика промысловой -артели Василия Иванова прошел на лыжах в бассейн Кускокуима и Юкона. Теперь туда отправлялся Загоскин...

Два года, передвигаясь пешком, на собаках, на байдарах, он летом и зимой вел геодезическую съемку, определил много астрономических пунктов.

Одной из его баз было береговое русское поселение редут святого Михаила, еще одной — русское же поселение на Кускокуиме редут Колмакова.

В итоге в 1847 году появилось первое развернутое географическое описание внутренних районов Аляски — «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведенная в 1842, 1843 и 1844 годах».

Лаврентий Алексеевич точно указал уже самим названием, что им и его товарищами исследована только часть русских владений. Добытые знания о материковой Русской Америке показали, как мало мы о ней знаем.

Увы, уже тогда начинался искусственный упадок РАК. Внутреннюю Аляску до конца исследовали уже американцы — почти через двадцать лет после того как они ее у нас купили, в 80-е годы.

С 1847 года Загоскин стал членом Российского географического общества, а на следующий год вышел в отставку в чине капитан-лейтенанта. Жил он долго, скончался в 1890 году, то есть задолго до смерти он стал свидетелем того, как рушится дело, которому он отдал лучшие свои силы.

И естественно, что на продажу Аляски он реагировал болезненно.

В СОРОКОВЫЕ годы Русская Америка понесла и свою первую серьезную системную и территориальную потерю — за бесценок был продан Форт-Росс.

Еще в 1806 году в секретной записке Резанова министру коммерции Румянцеву от 17 (29) июня говорилось, что наша торговля с Калифорнией может иметь миллионный оборот.

28 января (9 февраля) 1808 года первенствующий директор Главного правления РАК Булдаков написал о том же уже самому императору, и некоторые места его записки выглядят настолько невероятно, что при их прочтении не знаешь — то ли пожимать плечами, то ли прибегать к «ненормативной лексике», то ли биться головой о вековечные российские стенки от мысли: «Ну почему, ну почему мы упускали и упускаем выгоднейшие возможности!»...

Вот что писал Булдаков:

«Всемилостивейший государь! Покойный действительный камергер Резанов, осчастливленный поручениями в.и. в-ва обозреть североамериканские российские заселения... равно уполномоченный и со стороны Российско-Американской компании по ее торговым видам... сделал много полезных открытий и замечаний ко улучшению российской торговли... Между прочими его замечаниями, подтвержденными и самоличным его опытом в бытность его в Калифорнии, есть одно такой важности, что я в лице всего сословия Российско-Американской компании приемлю смелость всеподданнейше довести оное до сведения в.и. в-ва.

Калифорния изобилует премножеством хлеба и, не имея никуда оному отпуска, ежегодно оставляет в гнилости более 300 000 пудов (почти 5 тысяч тонн! — С.К.); напротив того, американские заселения должны получать хлеб, провозимый через Сибирь одним сухим путем более 3000 верст, отчего самой компании становится он около 15 рублей пуд. Также и отвозимый в Камчатку казною на тамошние войска становится более 10 руб. пуд...

Калифорния преизбыточествует в рогатом домашнем скоте и лошадях, кои водятся без призрения в лесах и распространились многочисленными табунами даже до реки Колумбии. Правительство гишпанское, чтобы предупредить вред, наносимый сим скотом на нивах, определило каждый год убивать оного от 10 до 30 тыс.;

напротив того, Охотский и Камчатский край имеет в таковом скоте величайшую нужду, терпя весьма часто всеобщую голодовку...»

Булдаков писал, что когда Резанов закупил в Калифорнии зерно (замечу — заранее предназначенное гнить), то было убито несколько сот голов скота только для того, чтобы в их шкуры это зерно положить, а мясо просто бросили...

А на другом берегу Тихого океана — в месяце морского пути от Калифорнии — сибиряки пухали с голоду...

Однако не все было гладко и в солнечной Калифорнии, потому что, написав все это, «первенствующий директор и кавалер» продолжал: «Калифорния имеет величайший недостаток в полотнах всяких и железе. Вместо сего последнего употребляются там для укрепления домовых строений в связи кожаные ремни, поддерживающие даже потолки и все прочее, висящее с большой тягости. Россия же не только сего металла, но и полотен имеет в преизбытке и может без оскудения себя снабдевать оными другие страны».

Итак, налицо была не то что возможность взаимной выгоды, а широчайшая многоплановая перспектива. Тем более что Булдаков — по записям покойного Резанова — приводил мнение калифорнийского губернатора «дона де Ариллаги» (Хосе Хоакина Арильяги): «Ежели бы двор мадридский знал нужду здешнего края, то бы, верно, приступил к взаимным с Россиею торговым связям».

Резанов намекнул Арильяге, что хлеб в русские владения можно возить и из Кантона, но лучше и проще — из Калифорнии, если на то будет согласие Мадрида.

Арильяга поддакивал и одновременно жаловался на «наглость «бостонцев» — мол, и контрабандную торговлю ведут, и, как писал Резанов, «беспрестанно смуглируют по берегам и всеми наглостями ищут средств... водвориться в испанских владениях».

Поэтому русский камергер и испанский губернатор смотрели на проблему одинаково — если выступать совместно, договориться об общем крейсировании «для охранения своих новых подданных» с выделением для этого «по фрегату или военной корветте», то «колонии процветать будут, а берега наши, составляя взаимную между собой связь, всегда обеими державами равно будут защищаемы и никто уже между ними водвориться не отважится»...

Особой радости от новых соседей испанцы не испытывали (и основание Форт-Росса им ее не прибавило). Но русские были все же лучше «бостонцев», тем более что американские купцы были лишь предвестниками будущей экспансии уже политической, за которой у янки логически следовала уже прямая аннексия.

Булдаков просил Александра о договоренности с мадридским двором насчет свободной посылки в Калифорнию не более двух кораблей в год с заходом в Сан-Франциско, Монтерей и Сан-Диего.

По указанию императора Румянцев снесся с русским послом в Мадриде Строгановым. Но тут в Испании начались крупные политические перемены, и дело заглохло. А Румянцев 1 (13) декабря 1809 года сообщил правлению РАК, что царь позволил организовать в Калифорнии русское поселение — «на воле учредить оное от себя, обнадеживая во всяком случае монаршим своим заступлением»...

Так калифорнийская идея получила новое развитие и, если читатель помнит, в 1812 году Иван Кусков-Кусов утвердил ее закладкой Форт-Росса.

К началу XIX века, как и в XVII веке, вся Калифорния (и материковая Верхняя, и полуостровная Нижняя) входила в состав испанской Мексики.

Форт-Росс, однако, находился за пределами испанской колонизации — Иван Кусков его так и ставил.

Еще до Кускова, в 1804 году, тут побывал служащий РАК мореход Швецов. По заданию Баранова он во главе отряда промышленников на двадцати байдарах прошел от Кадьяка до бухты Сан-Диего на границе Верхней и Нижней Калифорнии.

В 1808 году он свой поход повторил и, не доходя залива Сан-Франциско, открыл залив Румянцева (Бодега) у 38-го градуса северной широты. На берегу он заложил медную доску с гербом и надписью «Земля Российского владения».

Вот примерно здесь (чуть выше к северу) Кусков и выбрал место для Росса.

ТО, ЧТО испанцы фактически признавали права России на этот небольшой анклав, доказывается уже тем, что они никаких официальных дипломатических демаршей в адрес новых соседей не

предпринимали, а просто «подперли» в 1817 году свои владения «снизу», заложив южнее русского поселения — между Форт-Россом и Сан-Франциско — свои миссии Сан-Рафаэль и Игнацио.

А далее события развивались так...

Как мы помним, в 1821 году Мексика провозгласила независимость от Испании. И вот Мексика-то вдруг потребовала ликвидации русской колонии. Но, конечно же, не по собственной инициативе. Проблема была не в претензиях мексиканцев, а в том, что дело шло к аннексии Верхней Калифорнии Соединенными Штатами.

Штаты тогда изображали «сближение» с нами (позднее, уже при Николае, им в этом активно подыгрывал проамериканский российский посланник в США Бодиско), и поэтому действовать им приходилось окольными путями, в которых янки и их наднациональные патроны были мастерами ничуть не меньшими, чем в наглом (если позволяют) прямом напоре...

Ведь одно дело — ликвидировать Форт-Росс руками мексиканцев, а потом ликвидировать юрисдикцию Мексики над этой территорией. И совсем другое дело — вначале ликвидировать юрисдикцию Мексики, включить Калифорнию в состав США, а затем уже самим потребовать от России ликвидации Форт-Росса.

Смотришь — так можно было разозлить даже лояльного к янки Александра, а впереди были петербургские переговоры о затеваемых конвенциях.

Затевать с нами ссору Штатам было ни к чему, и они запустили вперед «горячих» мексиканских кабальеро... Вообще-то, уважаемый мой читатель, сказанное выше — чисто моя личная трактовка событий. «Записные» историки от нее могут и поморщиться — документов-то нет!

Но чего уж там! Что мы — методов янки не знаем, что ли!

Шли годы... Серьезного подкрепления не получал ни Форт-

iPocc, ни Русская Америка. Окружаемый американцами, Форт-Росс можно было бы и удержать, но для этого нужна была сила не одной, то ли государственной, то ли частной, компании, а воля всей державы. Ведь даже в 1848 году, когда Верхняя Калифорния по договору

Гуаделупе — Идальго отошла к США, Сан-Франциско был небольшим портом с населением в 2000 человек.

Фердинанд Врангель в бытность свою правителем Русской Америки вел, скажем, неофициальные переговоры о сохранении колонии в обмен на признание мексиканской независимости, но — без успеха.

Нужны были решительные действия — и экономические, и политические. Однако Николай — в чем другом гордый, на это не пошел. На него устойчиво влиял Нессельроде. И в декабре 1841 года Форт-Росс был продан американцу швейцарского происхождения Джону Суттеру (встречается и — Саттер, Иоганн Зутер) за сорок тысяч долларов (до этого он уже основал рядом с нашим поселением свое). Итак, великую державу в роли владельца этих мест сменил авантюрист-скваттер.

Однако от скваттера Мексика никаких ликвидации не требовала. Да и Россия не смогла (!) стребовать с него даже те несчастные сорок тысяч, которые ей причитались.

Более того! Через семь лет после сдачи нами Форт-Росса работник Супера — плотник Джон Маршалл случайно открыл в долине реки Сакраменто золото... Вскоре в этих местах началась калифорнийская «золотая лихорадка»...

Но русские золото в своих бывших владениях не мыли...

Не принесло счастья это золото, кстати, и самому Суттеру. Стефан Цвейг посвятил этому темному (он его подавал, правда, как романтического чудака) авантюристу новеллу в цикле «Звездные часы человечества», но умер Суттер в нищете и безвестности.

Мне его, впрочем, не жалко...

НАСТУПИЛ 1848 год — год европейской революции... Русские националисты утверждают, что ее подлинными творцами были не борцы за свободу народов, а радетели за свободу прибылей... Думаю, что к этой революции были на самом деле причастны и те и другие...

С одной стороны, монархический принцип себя действительно изживал, но с другой стороны, европейские потрясения были выгодны и темной элите мира... Недаром Джавахарлал Неру в своем «Взгляде на всемирную историю» верно заметил: «Пока Европа переживала революцию и репрессии, Соединенные Штаты расширяли свои территории на Западе. Репрессии в Европе способствовали эмиграции, рассказы об огромных просторах и высоких заработках (ныне это называется «политические технологии». — С.К.) привлекали в Америку множество иммигрантов из европейских стран. По мере заселения запада страны там образовывались новые штаты, которые присоединялись к Союзу».

А в Европе все еще существовал другой союз — Священный... И эта мина, заложенная Меттернихом в 1833 году, сработала — Николай двинулся подавлять революцию...

А зачем?

Чтобы растратить за пару лет сумму, равную всему неприкосновенному запасу империи? Чтобы дать нажиться на новом займе лондонскому Берингу-банкиру и не дать России возможности воспользоваться результатами усилий русского Беринга-мореплавателя?

Работая над этой книгой, я случайно (хотя — как сказать!) наткнулся на оценку тех событий митрополитом Платоном Киевским через двадцать лет после русского похода 1849 года: «Да не вступись Николай Павлович за Австрийскую монархию — и это многосоставное и разнородное государство распалось бы, для нас открылся бы путь к Царьграду, и нет сомнения, что не было бы Крымской войны. Австрия удивила мир своей неблагодарностью...»

Оценка эта верноподданным митрополитом очень существенна. Насчет того, что мир удивился неблагодарности австрияков, Платон, конечно, переборщил... Все мировые державы (кроме России) и «державы» помельче рассматривали неблагодарность как естественный элемент своей внешней политики и если чем и были удивлены, так это «рыцарственной» глупостью русского царя, который, вместо того чтобы воспользоваться ситуацией для собственного усиления в пределах естественных границ, таскал каштаны из огня для других...

Не к месту были и мечты Платона о «вратах Царь-града».

А вот замечание насчет Крымской войны в устах отнюдь не про-

тивника Николая дорогого стоит! Дорогого потому, что оно абсолютно верно!

Уважаемый читатель! Автор этой книги написал уже три книги об отношениях России и Германии, о том, как две естественно дружественные державы по одной и той же технологии стравили вначале в Первой, а затем — и во Второй мировой войне. Возможно, читатель с ними и знаком...

При этом я вначале разобрался в технологии стравливания СССР и Третьего рейха, а уж потом был поражен тем, как она схожа с технологией организации войны между Российской и Германской империями...

Но, познакомившись поближе с предысторией Крымской войны, я был еще более поражен! Поражен, ибо технология ее подготовки очень напомнила мне две предыдущих!

Вначале вдруг начали раздувать вопрос о храме Святого Гроба Господня в Палестине, чем царя, что называется, «завели». И после личного письма Николая султану в начале 1852 года был издан фирман о возвращении преимущественных прав русской церкви.

Но еще до этого кюре Боре выступил в Париже с брошюрой, обвиняющей православное духовенство в захвате святынь, ранее контролировавшихся французами. Тут и свежеиспеченный император Франции Луи Наполеон поднял крик об ущемлении в Турции прав католиков — мол, Франция тоже христианская держава и желает приобщиться к утраченным ей полвека назад «святым местам»... То, что католиков — турецких подданных почти что и нет, как-то из виду упускалось...

Так на пустом вроде бы месте разрастался конфликт Франции и России при активизации антирусских сил в Турции.

Лондон уверял русского посла Бруннова в поддержке России, а Бруннов уверял в том же Николая (так же Лондон будет потом подстрекать и Вильгельма II, и Гитлера)... Англичане ловко создавали у русских впечатление полной изоляции Франции.

Сам из курляндских дворян, рождения 1797 года, выпускник Лейпцгского университета, Бруннов с 1832 года становится близким и доверенным лицом Нессельроде. Послом в Лондоне он был с 1840 по 1854-й и с 1858 по 1874 (!) год, «нейтрализовал» в 1840—

1841 годах черноморские проливы и уверял Петербург, что «если Англия не с нами, то она все-таки больше не принадлежит Франции»...

Был он блестящим стилистом, остроумцем, писал быстро, поправлял написанное редко. При этом никогда не вычеркивал ненужное, а аккуратно выскабливал его и гордился умением скоблить.

Что ж, скоблить он умел...

2 марта 1844 года глава английского кабинета Роберт Пиль в публичном панегирике Бруннову восклицал: «Я могу смело сказать, что никогда у нас не было представителя иностранной державы, более преданного интересам своей родины и менее склонного вступать в сделку со своей честью или с чем-либо, касающимся обязанности соблюдать представляемые им интересы».

Зная, как в Англии «любят» тех, кто любит не Англию, а действительно свою родину, оценку Бруннова Пилем можно было объективно рассматривать с точностью до «наоборот»...

И во многом благодаря «прозорливому» Бруннову царь сохранял иллюзии относительно позиции Англии почти до момента катастрофы — выступления Англии и Франции на стороне Турции.

На одной из последних депеш Бруннова, извещавшего ввиду уже решенной в Лондоне войны с Россией, что Англия не поддержит Россию против Турции, царь написал: «Это подло».

Через шестьдесят лет надпись в том же духе на одной из предвоенных лондонских депеш германского посла англофила Лихновски сделает уже кайзер Вильгельм II...

А в 1854 году началась Крымская война, и изолированной, всеми покинутой оказалась Россия.

Впрочем, я невольно тут впадаю в накатанный записными историками штамп. Для того чтобы быть покинутой, надо иметь до этого кого-то рядом. Для того чтобы быть преданной, надо до этого иметь друзей.

Но у России — после того как она усилиями Петра и его народа стала фактором мировой политики — никаких друзей и союзников во внешнем мире никогда не было! Лишь Пруссия была по отношению к нам сдержанно лояльна. И поэтому на партнерство с ней можно было более-менее рассчитывать.

Турок же можно было нейтрализовать, постепенно продвигаясь не далее зоны Кавказа на юго-востоке и не далее рубежа нижнего Дуная на юго-западе.

Так что накануне Крымской войны никто Россию, кроме ее элиты, не предавал. А если учесть, что во внешнеполитическом плане эту элиту олицетворял собой Карл Нессельроде, то тут и о предательстве говорить можно вряд ли... Нессельроды и брунновы никогда Россию не предавали, потому что никогда России не служили.

Уже когда война шла, член Совета российского МИДа Иван Сергеевич Мальцов хотел опубликовать в министерском органе «Jornal de St-Petersbourg» весьма невинную статью, в одном месте которой всего лишь говорил о том, что англичане ведут пиратскую войну у наших берегов.

Нессельроде заставил его вычеркнуть это выражение, как «слишком оскорбительное»...

Н-да.

В ТО ВРЕМЯ как в Европе Россию подло, но умно вели к Крымской войне, играя на чувстве ее якобы собственного достоинства, на Дальнем Востоке этого чувства особо не замечалось.

Лишь общественное мнение (было ведь в России и оно) возмущалось нашей вялостью там. И в 1844 году ведомство Нессельроде сообщило Главному правлению РАК, что по. повелению Николая Компании предлагается взять на себя обследование Амура.

То есть великая держава — дабы не растревожить Англию и не подтолкнуть ее к активности (?!) в этом регионе, пряталась за спину формально частной РАК.

В 1846 году служащий РАК, подпоручик-«кругосветчик» Александр Гаврилов на компанейском бриге «Константин» вышел к устью Амура, исследовал восточную часть Сахалинского залива и у северного берега Сахалина открыл залив, дав ему очень уж подходящее для той эпохи название — залив Обмана (в 1849 году Невельской переименует его в залив Байкал в честь своего судна — транспорта «Байкал»).

Неверно ориентированный относительно несудоходности Аму-

pa, директор РАК Врангель предписывал Гаврилову в случае обнаружения в Амурском лимане мелей «не подвергать судно опасности, ибо положительно известно, что устье реки недоступно».

Гаврилов инструкцию выполнил буквально, далеко не пошел. И получилось что-то вроде «накачки» лазера: Врангель послал неверный импульс Гаврилову. Гаврилов, «накачанный» Врангелем, отразил его Врангелю... И на свет вырвался луч не истины. А луч невольно обманный...

И Нессельроде, препровождая донесение Фердинанда Петровича Николаю, с удовольствием от себя приписал: «Река Амур не имеет для России никакого значения».

О резолюции Николая насчет бесполезности Амура я уже писал в главе 1-й...

США в это время прогрессируют, но о серьезном промышленном их развитии тогда еще говорить не приходилось. Однако рост населения, умело подстегнутый массовой европейской эмиграцией, был внушительным — до 35 процентов за десятилетие. В 1830 году в США жили 12 875 тысяч человек, а к 1880 году намечалось иметь 50 миллионов. Никакими силами такой естественный прирост обеспечить было нельзя. Но он ведь и был неестественным, искусственно форсированным.

Собственно, и экономический рост имел схожие черты. Вот картинка с натуры...

После присоединения Орегона в 1846 году и особенно — Калифорнии с Сан-Франциско в 1848 году начинается развитие тихоокеанского побережья. И вот государственный секретарь Джон М. Клейтон запросил мнение об интересах США в этой зоне одного из самых состоятельных бизнесменов Сан-Франциско — Дж. Л. Фолсома.

Так вот, Фолсом посетовал на то, что русские почти монополизировали пароходные перевозки из Ситхи в Сан-Франциско, потому что на Кадьяке и в других местах на побережье у них изобилие угля. При этом Фолсом утверждал, что «паровое мореплавание, без сомнения, призвано стать наиболее эффективным средством в осуществлении американского преобладания на Тихом океане».

Но уголь-то — у русских. И выходило, что преобладания русским добиться проще.

Что делать? А вот, по мнению Фолсома, что: потребовать у русских свободного доступа янки к русскому углю. А если русские откажут, то ввести «дискриминационную (это определение самого Фолсома. — С. К.) пошлину» на русские товары, привозимые в американские порты.

И — никаких тебе «прав человека»!

В США все внутренние силы обеспечивали внутреннее же развитие, а в России внутреннее развитие оказывалось заложником истощающей их внешней политики.

Да и можно ли было говорить об адекватном вызовам века развитии? Почти до самой своей смерти в 1845 году — по 1844 год министром финансов России был граф Канкрин. Так вот, в письме Анненкову из Остенде 20 сентября 1847 года Николай Васильевич Гоголь писал: «Были у нас на Руси еще не так давно два государственных мужа, которые произнесли два разных изречения. Аракчеев сказал: «Что я знаю, то знаю, а чего не знаю, того и знать не хочу». Канкрин же, Егор Францович, выразился один раз так: «Милостиво государ, я всо знаю, я даже не знаю, чего я не знаю»...»

Итак, Канкрин в чисто местечковом стиле числил себя всезнающим. Но этот «всезнайка» проморгал (?) своими слабыми глазами начало серьезного научно-технического прогресса, и Россия пришла к Крымской войне без сети железных дорог, без потребного ей машиностроения...

Крепостное право? Оно, конечно, играло свою черную роль, но еще большее значение имели сановные глаза, в упор не желающие смотреть в нужном направлении... Это ведь Канкрин был активным противником железных дорог в России. И — один ли Канкрин!

И поэтому даже сельскохозяйственные в недавнем прошлом США уже в ближней перспективе могли обойти нас если не в военном потенциале (до этого пока и близко не было), то — в железном военном судостроении.

А это уже грозило утратой силы в военно-морской сфере. То есть в той сфере, в которой России при ее новой активности в Севе-

ро-Западной Америке волей-неволей пришлось бы с янки столкнуться всерьез — вплоть до грома корабельных орудий.

На рубеже тридцатых-сороковых годов РАК уже не имела в своем руководстве ни одной яркой фигуры — если не считать директорства Врангеля с 1840 по 1847 год. Но один Врангель мог сделать немного, тем более что Нессельроде был постоянным камнем преткновения.

Форт-Росс становился все более убыточным. Даже Александр Бодиско — русский посланник в Вашингтоне, предлагал выкупить у Испании эту зону официально, но все срывал тот же Нессельроде.

Компания Гудзонова залива (КГЗ) не унималась по поводу «зарубки» с «Дриад» и кончилось тем, что 25 января (6 февраля) 1839 года в Гамбурге (?!) было подписано соглашение РАК с КГЗ о «сотрудничестве».

И уже тот факт, что немедленно последовало одобрение Нессельроде, говорил все и о характере соглашения, и о его ненужности для будущего Русской Америки.

Геополитически перспективнейший регион все более напоминал чемодан без ручки из анекдота — и нести неудобно, и выбросить жалко...

В Соединенных же Штатах в конце сороковых годов стала популярной теория «предопределения судьбы» (Manifest Destiny) — мол, само провидение предназначило США господствовать над всем Американским континентом.

А Бодиско невозмутимо сообщал, что, по его мнению, «американцы убеждены в том, что русские являются действительными и единственными политическими друзьями, на которых можно положиться»... Эти слова взяты из его донесения Нессельроде от 23 февраля (7 марта) 1839 года, но и позднее его мнение принципиально не менялось — янки не враги, а друзья...

А «друзья» в феврале 1849 года уже публиковали статьи с названиями типа «Русская Америка — наши тихоокеанские владения».

В феврале 1848 года скончался Джон Куинси Адамс. Но дух его, можно сказать, возродился в лице достойного его последователя (достойного как по наглости, так и по спеси) — сорокасемилетнего

сенатора Уильяма Генри Сьюарда. «Я потерял патрона, учителя, советника и друга — того, кого любил не меньше, чем самого близкого родственника, и чтил выше всех смертных среди людей», — заявлял будущий госсекретарь, который через почти двадцать лет поставит последнюю точку в истории Русской Америки.

В этом же 1848 году прирост добычи китового жира, добытого американскими китобоями у берегов Русской Америки и в Беринговом и Охотском морях, составил по сравнению с 1840 годом десять с половиной тысяч (!) процентов! Выбив китов в водах потеплее, янки двинулись в русские высокие широты. Если в 1840 году они тремя судами добыли 1760 баррелей жира, то в 1848 году 159 судов добыли его 185 253 баррелей. А максимум был достигнут в 1852 году — 373 450 баррелей...

Нессельроде только разводил руками: «Право на закрытое море в отношении северной части Тихого океана не может быть теоретически доказано...»

Вот как — даже теоретически!

Хотя чего там доказывать! В зоне, закрываемой для иностранцев александровским Указом от 4 сентября 1821 года, иностранцам делать было просто нечего! Там не пролегали и не могли пролегать международные торговые пути, и к северу от александровской границы не было и не могло быть ничьих владений, кроме русских, как и далее — за Берингов пролив...

ПЯТИДЕСЯТЫЕ годы стали годами окончательного, но неестественного разрушения Русской Америки. А ведь даже тогда янки не смотрели, например, на Орегон как на нечто однозначно принадлежащее им по полному праву и задиристо — сами перед собой — отстаивали это право, заявляя, что никто в США не хочет, чтобы эта территория попала в руки России!

Эх! Если бы мы эти руки к Орегону — да еще бы и лет на тридцать-сорок раньше — протягивали! Но ведь этого никогда не было!

Да что там Орегон — это уж «разносолы», геополитические «деликатесы»! Мы ведь «аляскинско-алеутскую» краюху жизненно

необходимого России «хлеба», ставшего нам в великие труды, не берегли, не ценили!

А вот Сьюард во время Крымской войны произнес в Сент-Поле (штат Миннесота) очень откровенную речь: «Стоя здесь и обращая взор к Северо-Западу, я вижу русского, который озабочен строительством гаваней, поселений и укреплений на оконечности этого континента как аванпостов Санкт-Петербурга, и я могу сказать: «Продолжай и строй свои аванпосты вдоль всего побережья вплоть даже до Ледовитого океана — они тем не менее станут аванпостами моей собственной страны — монументами цивилизации Соединенных Штатов на Северо-Западе»...»

Между прочим, одной этой цитаты достаточно для того, чтобы лишь ухмыльнуться по поводу академических уверений (того же академика Болховитинова), что, мол, янки чуть ли не одолжение нам оказали, купив у России абсолютно ненужную им Аляску нехотя—так, на всякий случай, что сенат США пришлось долго-де уговаривать, чтобы он санкционировал для этой цели хотя бы ту скромную сумму, которую он санкционировал.

ЗА ПЕРВЫЕ десятилетия своего расцвета РАК превратилась в могущественное предприятие под фактически государственным контролем. Она соперничала с канадской Компанией Гудзонова залива и Ост-Индской компанией.

15 постоянных поселений, порты, верфи, торговые склады, пашни, фермы, огороды, промысел зверя, добыча полезных ископаемых, морские исследования и походы, опытный персонал — это был целый мир с налаженной и развитой инфраструктурой.

Основой коммерческой деятельности РАК стал пушной промысел. А он неуклонно сокращался.

Но почему?

Мы уже знаем почему, но вспомним еще раз!

В свое время Шелихов со своими людьми за два года в районе островов Прибылова добыл 2000 бобров, 40 000 котиков, 6000 голубых песцов, 1000 пудов моржовых клыков и 500 пудов китового уса.

С 1797 по 1821 год было добыто 72 894 морских бобра и 1 232 374 морских кота.

А с 1842 по 1861 год — 25 602 бобра и 338 604 кота.

Вот она, цена нессельродо-полетичных конвенций! И это же — цена боязни послать в Русскую Америку не только русского промышленника и купца, но и русского солдата.

Ведь промысел сокращался не из-за бесхозяйственности РАК, а из-за янки. Причем со времен Шелихова и даже Баранова ситуация изменилась принципиально даже в системном отношении.

И ее хорошо характеризует записка главного правителя колоний Муравьева еще от 16 апреля 1823 года.

«Прежде, — писал уже тогда Матвей Иванович, — хотя и были некоторые дерзкие американцы, которые подущали колош противу русских, но большая часть капитанов судов и самые благоразумнейшие находили для себя очень выгодным существование Ново-Архангельской крепости на берегах N. W. Америки не по одним коммерческим видам, но более потому, что сие одно только место на всем пространстве W-го берега Америки от полюса и до экватора, где при каком-либо несчастном случае можно найти и помощь, и безопасность; много примеров было, что в Ситхе находили они спасение...»

То есть одно время Ново-Архангельск был единственным цивилизованным центром на тысячи миль вокруг. А по мере сдачи нами своих позиций и укрепления янки на Гавайях, в Кантоне (где без русских мехов им делать было нечего) тот же Ново-Архангельск все более становился помехой — именно в силу его русской принадлежности.

И мы уже не были хозяевами в собственном доме!

Ну, куда это годится — в 1852 году появляются первые сведения о наличии золотых россыпей в русских владениях на Аляске (ведь это там течет джеклондоновский Юкон). И вот Петербург поручает Бодиско собрать информацию и обдумать возможные шаги для предотвращения «нашествия современных аргонавтов»...

А ведь это уже граничит с маразмом! Ну какие тут дипломатические шаги помогут против бородатой оравы алчных авантюристов? Тут пушки требуются — в рамках защиты пусть и далекой, но российской территории.

И не на Палестину надо было заглядываться, не о сербах и валахах заботиться, а срочно перебросить в Русскую Америку хотя бы пехотный полк на пока что еще не затопленных в Севастополе кораблях!

И русское аляскинское золотое руно — как в виде «мягкой рухляди», так и в виде тяжелых самородков, было бы надежно защищено!

А на золото можно было бы развивать хоть хлебопашество, хоть военное винтовое судостроение. .

Впрочем, к пятидесятым годам с «рухлядью» уже было плохо — РАК все более имела прибыли на торговле не мехом, а чаем. То есть из компании промысловой она превращалась в фактически посредническую.

Так что — Русская Америка становилась нам ненужной? Ну, во-первых, при устранении браконьерства можно было поднять и пушной доход.

И ведь было же у этих земель еще и геополитическое значение! Еще 30 ноября 1833 года Пушкин сделал в своем дневнике запись о разговоре с секретарем английского посольства Блаем. Они рассматривали карту постепенного распространения России, и Блай, не стерпев, раздраженно бросил: «Долго ли вам распространяться? Ваш флот — игрушка! Ваше место в Азии, там вы совершите достойный подвиг цивилизации...»

Да, картину Блай наблюдал, для британского глаза нестерпимую... Русский флаг — и на Тихом океане.

Вот и недоброй памяти француз — маркиз Астольф де Кюстин, автор подлого (но как часто, увы, и верного) пасквиля «La Russie en 1839», глядя на российских государственных курьеров, со злостью написал: «Эти фельдъегеря, которые на моих глазах ежедневно мчатся по всем направлениям в пышной столице, вызывают во мне представление о тех пустынях (н-да. —С.К.), куда они направляются. Я мысленно следую за ними в Сибирь, на Камчатку, к Великой Китайской стене, в Лапландию, к Ледовитому океану, на Новую Землю, в Персию, на Кавказ».

Вот же — Новую Землю маркиз-мизантроп не забыл помянуть, хотя там тогда курьеры были ни к чему — разве что белым медведям депеши доставлять... А вот на Ново-Архангельске его заколо-

дило... Даже мысль о том, что русские фельдъегеря везут русские указы в Русскую Америку, была для этого откровенного ненавистника России невыносимой...

А РУССКАЯ Америка все еще была русской. Хотя во время Крымской войны уже прозвенел первый полуофициальный звонок— Российско-Американской компанией и Компанией Гудзонова залива было заключено соглашение о взаимной «нейтрализации» владений на три года, хотя у КГЗ на северо-западе Америки и владений-то, собственно, не было.

А с подачи ставшего в марте 1854 года русским поверенным в делах в Вашингтоне Эдуарда Стекля была даже почти совершена фиктивная продажа всего имущества, промыслов и привилегий РАК на территории Русской Америки за 7 миллионов 600 тысяч долларов некой «Американо-русской торговой компании» в Сан-Франциско...

Запомним эту цифру, в которую была оценена, собственно, сама Компания, а не русские владения как таковые.

Газеты в Штатах начали рассуждения на тот счет, что царю, мол, лучше уступить Ново-Архангельск янки, чем согласиться на захват его англичанами.

А Стекль утверждал, что именно эти слухи удержали англичан от враждебных действий против русских поселений.

Н-да.

А вот мне кажется, что не так уж много было у англичан в высоких широтах сил, чтобы, получив по зубам в Петропавловске, рисковать еще в районе архипелага Александра.

Впрочем, ко времени Крымской войны относится и первый официальный зондаж США относительно продажи Россией своих американских колоний.

Заметим, что тогда речь шла лишь о непосредственно американских материковых землях. Но все еще было впереди...

Русской Америке предстояло мутное и темное последнее десятилетие...

18 ФЕВРАЛЯ (2 марта) 1855 года в Петербурге скончался Николай Первый...

Федор Иванович Тютчев сложил ему невеселую, не во всем справедливую, но исторически, в общем-то, верную эпитафию:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые, и злые, —

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

Николай был человеком незаурядным — кто будет спорить. Однако наиболее незаурядной его чертой была, пожалуй, ограниченность, органическая непытливость натуры.

Конечно, в своей внешней политике ошибался не он один — тот же Тютчев был в «восточном вопросе» не реалистичнее царя и, например, 1 марта 1850 года писал:

И своды древние Софии,

В возобновленной Византии,

Вновь осенят Христов алтарь.

Пади пред ним, о царь России, —

И встань как всеславянский царь!

Но мысливший в чисто европейских масштабах и категориях Тютчев не был самодержцем всероссийским. А ведь это было, если вдуматься, чертовски интересным и захватывающим делом — стоять во главе России. Петр на этом месте вон ведь чего наворочал!

Но у Николая Павловича (хоть он и очень хотел походить на Петра) и на кроху не было государственной дерзости Петра Алексеевича...

Да, напраслины на Николая возводили немало... Вот о чем сообщил в своих мемуарах великий князь Александр Михайлович, которому я верю: «Лев Толстой специализировался в разоблачениях «жестокостей» императора Николая I. Однажды мой брат Николай Михайлович, историк, в длинном, строго обоснованном и учтивом письме указал Толстому на неосновательность его... обвинений. И получил из Ясной Поляны курьезный ответ: Толстой признавал свое «глубочайшее уважение пред патриотической политикой» на-

шего деда и благодарил брата за «интересные исторические сведения». А тем временем никто не мешал продаже памфлета Толстого...»

Но ведь и Тарас Шевченко был прав, когда говорил о «неудобозабываемом Тормозе»...

И Тютчев ведь не зря писал, что «подавление мысли было в течение многих лет руководящим принципом правительства»...

А результатом «патриотической политики» стал Парижский мир 1856 года.

Николай основал Пулковскую обсерваторию и провел ряд мер по государственной поддержке науки и инженерного образования, но его царствование не стало «звездной порой» ни русской науки, ни русской промышленности.

Николай как-то обронил: «Мне не нужно ученых голов, мне нужно верноподданных». А в результате дипломат Тютчев писал 23 июля 1854 года своей второй жене (первая умерла) Эрнестине Тютчевой, что если бы он не был «так нищ», то открыто порвал бы с министерством, «этим скопищем кретинов, которые наперекор всему и на развалинах мира, рухнувшего под тяжестью их глупости, осуждены жить и умереть в полнейшей безнаказанности своего кретинизма».

Но Николай уходил в прошлое. А российский трон занял его сын Александр Второй.

15 апреля 1856 года ушел Нессельроде и его должность заступил пятидесятивосьмилетний Александр Михайлович Горчаков.

Изменило ли это что-либо по существу?

Не сказал бы...

Нессельроде открыто ориентировался на Австрию. Горчаков был склонен к ориентации на Францию.

А вот к ориентации на Россию в высших столичных «государственных» кругах не склонен был уже практически никто...

И 22 марта (3 апреля) 1857 года в письме из Ниццы на имя нового министра иностранных дел Горчакова брат нового императора великий князь Константин Николаевич впервые запустил в оборот идею продажи завоеваний Чирикова и Сарычева, Измайлова и Толстых, Шелихова и Баранова... Запустил на высшем «государственном» уровне...

Я еще не раз упомяну и процитирую этот документ подлого августейшего неверия в силы России, а сейчас просто сообщу, что к тому времени янки не сдерживались уже даже в исконных русских водах.

Русский моряк лейтенант В.И. Збышевский в 1863 году в «Морском сборнике» (№ 4, часть 4, часть неофициальная) после плавания на фрегате «Аскольд» и корвете «Рында» написал об этом так:

«В шантарских водах нынче американцы распоряжаются если не так, как дома, то так, как в покоренной ими стране: жгут и рубят леса, бьют дичь и китов, торгуют с тунгузами мехами, оленями и оставляют после себя следы, напоминающие если не древних варваров, то по крайней мере татарские... пожоги».

Приходится удивляться, что такие разоблачительные строки могли появиться хотя бы в неофициальной части официального издания морского ведомства, и я могу объяснить факт их публикации только тем, что как раз тогда борьба за Русскую Америку внутри России вступала в свою решительную и заключительную фазу, и находились честные русские люди, которые хоть таким вот образом пытались как-то на ситуацию повлиять.

Увы, не до блестяще полированных коронованных лбов братьев Романовых можно было достучаться хоть официальным, хоть неофициальным образом...

Они в это время снаряжали экспедиции-демонстрации Лесовского и Попова к атлантическим берегам Северной Америки для поддержки США и якобы для угрозы английскому и французскому торговому судоходству.

Да черта ли нам в нем, в этом судоходстве, если угроза России ширилась с другой стороны Американского континента — на Тихом океане, и исходила она от США.

А вместо этого русские эскадры спасали янки и тем вызывали слезы счастья у матери Мирона Геррика — американского друга великого князя Александра Михайловича...

Русские же тихоокеанские моряки едва сдерживали злые слезы от невозможности проучить «самых свободных» наглецов из «самой свободной страны»...