Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

Глава 3. Российско-Американская компания: путем первых русских «кругосветок» -к Форту-Росс и неудавшимся «русским» Гавайям

ЛОГИЧЕСКИ славная в своем начале и абсурдно бесславная в ее конце история Российско-Американской компании (РАК) в России известна плохо и с конца XIX века излагается у нас скупо.

В последние годы этой темой заинтересовалось — вроде бы — даже телевидение, но лишь для того, чтобы смешать правду с ложью.

Соответственно в освещении деятельности РАК отечественной историографией для меня так и осталось много неясностей и после того как я во многом-таки разобрался...

Например, совершенно непонятно мне, почему при достаточной известности имен Шелихова, Резанова или долголетнего правителя русских колоний в Америке Александра Андреевича Баранова имя их ближайшего соратника Михаила Матвеевича Булдакова практически замолчано. Если уважаемый читатель думает, что мне было просто разобраться в значении фигуры Михаила Матвеевича, то он крупно ошибется.

Основные сведения о Булдакове я получил из того Русского биографического словаря, который был издан у нас в начале XX века «под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического общества» Александра Александровича Половцева... А вот издававшийся в те же примерно годы «Брокгауз и Ефрон» о Булдакове как в рот воды набрал...

К странному дореволюционному (да и послереволюционному)

 «энциклопедическому» освещению темы РАК и Русской Америки я в свое время возвращусь еще не раз...

Непонятно мне и то, почему или мельком, или вообще не упоминается роль РАК в организации русских кругосветных экспедиций, начиная с первой и самой знаменитой из них — экспедиции Ивана Федоровича Крузенштерна и Юрия Федоровича Лисянского?

Об этом должны знать школьники в начальной школе. В действительности же это не всегда упоминается даже в энциклопедических словарях.

А между тем, с 1803 года по 1840 год РАК при содействии правительства организовала двадцать пять только крупных морских экспедиций, тринадцать из которых были кругосветными!

Источник сведений солидный — вторая Большая Советская энциклопедия, «сталинская»...

Но что же это тогда получается? Ведь это же, собственно, все наши «кругосветки» того времени, включая экспедиции Лазарева, Коцебу, Головнина, Литке...

Даже антарктическая экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева, имевшая чисто научный характер, биографиями многих своих главных действующих лиц оказалась связанной с историей РАК.

А что мы знаем о трех кругосветных походах Леонтия Андреяновича Гагемейстера, чье имя тоже прочно вошло в историю РАК, или о походах командира судна РАК, дважды «кругосветчика» Степана Хромченко?

Кругосветные экспедиции, поощряемые РАК, были далеко не прогулочными вояжами, а мы о многих из них даже и не слыхали...

Да и успех «официальной» Амурской экспедиции Невельского 50-х годов во многом стал возможным благодаря субсидиям и помощи РАК, как и успех других экспедиций в Приамурье, на Сахалин, Курилы, тихоокеанские острова, на Аляску!

ДЛЯ КОМПАНИИ обеспечение устойчивой морской связи Европейской России и Русской Америки было вопросом прочности ее перспектив. И 29 июля 1802 года Главное правление РАК подало «Всепресветлейшему, державнейшему Великому государю императору и самодержцу всероссийскому», то есть Александру Первому, «всеподданнейшее донесение», где, в частности, писало: «Давно уже, всемилостивейший государь, столь ощутительны от направления из Бальтика в Америку судов выгоды, что не могли они никогда иметь ни малейшего возражения... Высокое покровительство Вашего императорского величества сближает, наконец, преобразование российской торговли, в бессмертном уме Петра Великого предначертанное».

Компания сообщала о богатстве американских владений зверем, о планах расширения промыслов, однако жаловалась на недостаток кадров, в том числе «искусных флотских офицеров», и рассчитывала на государственную поддержку.

В этой же записке РАК извещала царя о своем намерении «приступить к отправлению ныне в Америку транспортов своих от Санкт-Петербургского порта»...

А это уже была заявка на первое русское кругосветное путешествие. Тем более что у русского дворянина, сановника и директора РАК Николая Петровича Резанова было понимание и общегосударственного значения такого дела.

Со своей стороны, у флотских офицеров Крузенштерна и Лисянского тоже имелись не то чтобы смутные мечтания на сей счет, но готовые планы, записки, аргументы... Капитан-лейтенант «Круценштерн» упоминался и в донесении РАК царю...

Итак, стена сомнений и недоверия пробивалась с двух сторон. Именно Николай Резанов и Михаил Булдаков сыграли реально решающую роль в инициировании в 1803 году плавания Крузенштерна. Но и записки моряков, будущих руководителей экспедиции, тоже имели свое значение.

Булдаков принял на счет РАК половину расходов — на содержание «Невы» Лисянского (содержание «Надежды» Крузенштерна взял на себя сам Александр).

Иван Федорович Крузенштерн был младшим питомцем екатерининской эпохи, отличился в Гогландском, Эландском, Ревельском и Выборгском сражениях Русско-шведской войны 1788— 1790 годов. В числе лучших молодых моряков был послан Екатериной на стажировку в английский флот, воевал и там, крейсировал у

атлантических берегов Северной Америки, бывал на Барбадосе и Бермудах и поплавал по морям и океанам немало.

Стать командором в первом кругосветном российском плавании ему было на роду написано... Напомню, что боевую службу он начал в 1788 году на корабле «Мстислав» под командой капитана Муловского, назначенного в кругосветный поход, вследствие Русско-шведской войны отложенный.

Беседы с Муловским дали первый импульс. Вторым оказалось знакомство с внуком Витуса Беринга — лейтенантом Яковом Берингом, тоже отправленным на «английскую» стажировку.

Третьим стали беседы с «лифляндцем» Торклером в Калькутте. Финн хорошо знал северо-западный берег Америки и считал, что России очень выгодно доставлять товары туда и оттуда отправлять меха — в Китай, в Кантон.

Вернулся Крузенштерн на родину в 1799 году на корабле Ост-Индской компании, обогнув мыс Доброй Надежды. И сразу представил морскому начальству проект кругосветного плавания, одной из целей которого указывал «снабжение наших американских колоний всем необходимым».

Весьма подробно написавший об Иване Федоровиче в своей «Истории великих путешествий» Жюль Верн остроумно, хотя и не совсем верно в части единоличного приоритета Крузенштерна, замечает: «Лучшими идеями всегда бывают самые простые, но они приходят в голову в последнюю очередь. Крузенштерн первый доказал настоятельную необходимость установить прямую связь между Алеутскими островами — местом промысла мехов — и Кантоном — самым важным рынком сбыта».

Вообще-то записка Крузенштерна касалась многого —в ней даже крепостное право критиковалось. Но, прошу прощения за каламбур, все там «вертелось» все же вокруг кругосветного плавания.

Флот тогда был в упадке (вспомним рассказ декабриста Штейнгеля). Проект тридцатилетнего лейтенанта у адмиралов своей чисто морской частью сочувствие-то вызывал, но было боязно... Вздыхали, что, мол, оно бы и неплохо, и офицеров найти можно, да вот русские матросы к дальнему плаванию совершенно-де неспособны. «Лучше бы нанять англичан», — советовал престарелый адмирал Ханыков.

Сдвинуло дело с мертвой точки появление в России Русско-Американской компании...

Важное значение имел и именной указ императора Александра от апреля 1802 года, по которому «позволено было морским офицерам, кто пожелает, не выходя из флотской службы, вступить в Российско-Американскую компанию». Этот указ открывал широкие перспективы и перед Крузенштерном, и перед Лисянским, и перед десятками других деятельных русских военных моряков.

Судя по всему, окончательный "проект плавания перед представлением его царю был обговорен между Булдаковым, Резановым, графом Румянцевым, адмиралом Мордвиновым, Лисянским и Крузенштерном. Со стороны ведомств идею поддерживали министерства иностранных дел и коммерции, военно-морской флот и академия наук.

По поручению РАК капитан-лейтенант Лисянский съездил в Лондон и закупил там шлюпы «Леандр», переименованный в «Надежду», и «Темза», названный «Невой». Затем он привел их в Кронштадт.

Между прочим, лишь в середине дальнего плавания выяснилось, что шлюпы были не новой постройки, как уверили Лисянского английские купцы, а с большой трухлявиной, особенно — в мачтах. Теперь остается лишь гадать, в чем была причина обмана — в стремлении британцев зашибить лишнюю деньгу или в их намерении сорвать первое кругосветное русское плавание, да еще и с заходом в Русскую Америку. Впрочем, английская Корабельная палата в свое время даже Куку не постеснялась подсунуть «Резолюшн» с гнилыми канатами и гнилыми мачтами!

Опять возник вопрос о командах... «Мне советовали, — писал впоследствии Крузенштерн, — принять несколько и иностранных матросов, но я, зная преимущественные свойства российских, коих даже и английским предпочитаю, совету сему следовать не согласился».

И снова начинались прения и «трения»...

Петербург был предстоящим небывалым походом взволнован.

Николай Михайлович Карамзин в июне 1803 года писал: «Англоманы и галломаны, что желают называться космополитами, думают, что русские должны торговать на месте. Петр думал иначе — он был русским и в душе патриотом. Мы стоим на земле, и на земле русской... Нам нужно и развитие флота и промышленности, предприимчивость и дерзание».

Это было прямой полемикой с уже известным читателю англоманом Воронцовым петербургским, который гадил России не хуже самой «англичанки», был против кругосветного похода и заявлял: «По многим причинам физическим и локальным России быть нельзя в числе первенствующих морских держав. Да в том ни надобности, ни пользы не предвидится...»

Вышло, к счастью, не по его... 27 июня (7 августа) 1803 года «Надежда» и «Нева» начали выбирать якоря, и вскоре главный командир Кронштадтского порта — как раз, по иронии судьбы, адмирал Ханыков — письменно докладывал товарищу морского министра вице-адмиралу Чичагову: «Милостивый государь Павел Васильевич! Суда Российско-Американской компании «Надежда» и «Нева» сего числа в 10 часов снялись с якоря и отправились с Кронштадтского рейда в море благополучно...»

В Копенгагене Крузенштерн принял на борт членов научного состава — немцев астронома Горнера, ботаника Тилезиуса (Тирезиуса) фон Тиленау и доктора медицины Лангсдорфа.

В ноябре шлюпы экспедиции впервые в истории русского флота пересекли экватор, а 19 февраля (русского стиля) 1804 года обогнули мыс Горн.

Матросы в командах судов были только русские.

Плыл на Аляску и иеромонах Гедеон, назначенный Синодом для «обращения новокрещеных в российско-американских заведениях христиан». Орловец, сын священника, он был отменно образован, преподавал в семинариях французский язык, риторику, математику и геометрию, был сведущ в физике и географии. Ему предстояло взять в свое попечение кадьякскую школу для алеутов и образовать «правильное училище»...

В ИЮНЕ 1804 года шлюпы подошли к Сандвичевым (Гавайским) островам. «Надежда» сразу же пошла дальше — к Камчатке, а «Нева» от нее отделилась, чтобы впервые показать русский флаг на Сандвичах и познакомиться с ними. Потом она ушла к Кадьяку и пробыла в Русской Америке год.

Лисянский много занимался исследованиями, съемкой берегов. Только на кожаной алеутской байдаре он лично прошел 400 верст.

Лишь во второй половине лета 1805 года Лисянский ушел из Ново-Архангельска курсом на южнокитайский порт Кантон (Гуаньчжоу). С 1757 года это был единственный китайский порт, открытый для иностранной торговли, а экспедиция имела, кроме прочих, и задание установить морскую торговлю с Китаем в дополнение к сухопутной, которую мы вели с китайцами через пограничную восточносибирскую Кяхту в Забайкалье.

В Кантон же направлялась из камчатской Петропавловской гавани «Надежда» Крузенштерна. Она успела раз там побывать, потом — зайти в Нагасаки с Резановым и из Японии вернуться на Камчатку.

Между прочим, на Камчатке Крузенштерн оставил часть корабельных орудий, необходимых там для отражения начинающихся налетов американских банд. Русская активность в Тихом океане нравилась янки все менее, и они начинали вести себя все более нагло и беззаконно.

В ноябре 1805 года оба судна пришли в Кантон... «Надежда» добиралась от Камчатки до Кантона сорок дней, а «Нева» от Ново-Архангельска (Ситки) — намного дольше. Выйдя 21 июня русского стиля из Ситки, она, по донесению главного комиссионера русской кругосветной экспедиции, приказчика РАК Федора Ивановича Шемелина, пришла на Кантонский рейд только 22 ноября.

И вот об этой задержке надо сказать особо, что я и сделаю, прямо предоставив слово Шемелину, который 21 декабря 1805 (2 января 1806) года сообщал Главному правлению РАК из Кантона:

«Здесь обязан я донести о «Неве».Она... в 21 число июня отправилась в Кантон, и когда б она прямо стремилась к своему предмету, то в Кантон пришла бы неотменно в августе, и тогда, когда еще ни одного судна американского не было в приходе здесь с боб-

рами, и тогда натурально продан был бы груз компании выгоднейшим образом, нежели теперь. Но страсть начальника корабля (то есть Лисянского. — С.К.) к открытию новых земель и островов привела в забвение выгоды компании...»

«Нева», имея на борту 4004 шкуры морских бобров, действительно в Кантон запоздала и до нее туда пришли три американских корабля. Капитан Адамс привез 5800 бобров, капитан Трекет — 2800, а капитан Старжел — 5202, причем последний успел все распродать по 18 пиастров за шкуру.

«Надежда» привезла с Камчатки 414 бобров и 10 000 котиков.

Федор Шемелин резонно заключал: «Суда купеческие совсем не способны к открытиям и не на такой конец должны употребляться; их первая должность есть поспешность и слава, когда, предупредив других, достигнет к своей мете (цели. — С.К.)».

Да, купцам — купцово, а царю — царево... Русской Америке настоятельно требовалось прямое государственное внимание.

Но заметим себе, что уже в первый приход русских в Кантон можно было понять, во-первых, что русские имеют перед янки приличную фору по времени, если будут поворотливы. Во-вторых, было видно, что янки пользуются богатствами северных вод Тихого океана больше, чем сами хозяева этих вод — русские.

Вряд ли такое положение дел можно было считать нормальным. Но выправить его одними усилиями РАК вряд ли было возможно — свои исключительные права на эти воды должна была заявить держава... И это становилось одной из важнейших перспективных русских государственных задач в тихоокеанском регионе.

Занятная ситуация выявлялась и в приморском Южном Китае...

Кантон вырос на одном из рукавов дельты реки Чжуцзян (Жемчужная река). Передовым его пунктом был порт-пригород Вампу (Хуанпу), отстоявший от Кантона на 15 итальянских миль мористее.

У Кантона сливаются воедино и три крупнейшие реки Южного Китая — Сицзян («Западная река»), Бэйцзян («Северная река») и Дунцзян («Восточная река»).

Реки эти впадают в узкий семидесятикилометровый Кантонский залив Южно-Китайского моря, на западном берегу которого — у выхода в открытое море — с 1557 года образовалась португальская

колония Макао. Португальцы арендовали эту территорию у Китая под свою торговую факторию.

В пятидесяти шести километрах от Макао — через залив, на восточном его берегу, с 1839 года на месте китайского Сянгана появится британский Гонконг — как результат победы Англии в первой «опиумной» войне. Но во времена первого русского кругосветного плавания до этого было еще далеко. Хотя англичане в Китае уже тогда были активны даже более, чем португальцы.

Этот весьма интернациональный «треугольник» можно было интернационализировать еще более, если бы сюда внедрилась Россия. С португальцами особенно считаться не стоило, а англичан надо было нейтрализовать путем русского соглашения с китайцами и аренды территории под свою факторию.

Дело это было сложным, но, пожалуй, возможным, хотя и не во времена Крузенштерна и Лисянского, а, скажем, лет через десять или позднее — когда Китай стали прижимать англичане и на карте Китая появился британский Гонконг.

Что же до наших первых кругосветчиков, то им в Кантоне пришлось пережить весьма неприятные дни...

К Кантонскому заливу в районе Макао первой пришла «Надежда», и перед Крузенштерном сразу встал вопрос: как поступать дальше? Идти прямо в Кантон или Вампу? Коммерческий груз невелик, и всю возможную прибыль съедят пошлины и «подарки» китайским мандаринам. Стоять в Макао, дожидаясь «Невы»? Но на рейде Макао купеческое судно имело право стоять по китайским законам только сутки, а потом надо было или проходить в Вампу, или идти куда угодно.

И Крузенштерн объявил китайским властям в Макао свой корабль военным.

Через полмесяца пришел Лисянский, и он-то направился сразу в Вампу, но «Надежда» проследовать туда уже не могла — проход военным судам был строжайше и под «великим штрафом» запрещен.

Начались торги, но, расторговавшись в начале января 1806 года, уйти сразу же наши корабли не смогли. Их задержал кантонский наместник...

Он доносил в Пекин, что в, Макао прибыл купеческий русский корабль с купцами Лу-Чынь-Дун (Крузенштерн) и Ни-Цзань-ши (Лисянский) и ведет незаконный-де торг с китайскими купцами.

Китайцы считали законной торговлю с русскими только в Кяхте — в соответствии с Кяхтинским трактатом от 21 октября 1727 года. И Китайский трибунал (китайское «министерство иностранных дел») 16 (28) января 1806 года запросил русский Правительствующий Сенат — прибыли ли Лу-Чынь-Дун и Ни-Цзань-ши в Кантон с ведома Сената или это была их самовольная инициатива.

Погрузка купленных китайских товаров была приостановлена, к кораблям приставили стражу. Дело грозило затянуться надолго... Началась переписка двух русских капитанов с кантонскими властями. Кончилось все тем, что 9 февраля 1806 года суда были освобождены и вскоре вышли в море.

Небыстро шли тогда известия, и 22 июня (4 июля) 1806 года первенствующий директор РАК Булдаков и директора Деларов и Шелехов (брат Григория Шелихова-Шелехова) всеподданнейше доносили Александру всего лишь о получении рапорта Крузенштерна и Шемелина от декабря 1805 года, где сообщалось о прибытии кораблей РАК в Кантон и распродаже товара на сумму в 176 605 1/4 пиастров...

«Надежда» и «Нева» были в это время уже на подходе к Кронштадту, но — порознь. В середине апреля 1806 года у мыса Доброй Надежды корабли в тумане потеряли друг друга из виду и дальше шли самостоятельно.

Вообще-то местом рандеву был назначен остров Святой Елены, но, придя туда раньше, Крузенштерн узнал о начале войны России с Францией и не рискнул идти без части пушек, оставленных для защиты Камчатки, через Ла-Манш, где мог наскочить на французские патрули. Он обогнул Английские острова с севера и немного задержался.

«Нева» пошла прямо и 22 июля (2 августа) 1806 года бросила якорь на Кронштадтском рейде.

Через две недели рядом встала и «Надежда»...

СЧИТАЕТСЯ, что начальником 1-й русской кругосветной экспедиции был Крузенштерн единолично. Но на борту «Надежды» отплывал на Дальний Восток и «корреспондент РАК» (то есть ее представитель при правительстве), один из директоров-распорядителей РАК, хорошо знакомый нам камергер и статский советник Резанов.

Он был назначен не только главой чрезвычайного посольства с задачей «завести торговые сношения с Японией», но и фактически — вторым руководителем плавания. Если не первым, поскольку имел инструкции, позволявшие вмешиваться в действия Крузенштерна. Последний же, естественно, подобных прав по отношению к Резанову не имел.

Кроме того, Резанов получил поручение Александра «обозреть и устроить» наши владения в Северной Америке, то есть, говоря языком современным, проинспектировать объекты РАК.

В статье о Резанове — к слову, весьма сдержанной — «Брокгауз и Ефрон» прямо утверждает: «По его мысли была снаряжена первая русская кругосветная экспедиция». Хотя будет точнее сказать, что честь инициативы принадлежит Резанову совместно с Крузенштерном, Булдаковым и теми, кто еще задумывал несостоявшуюся экспедицию Муловского...

Относительно же распределения ролей в первой состоявшейся русской «кругосветке» тот же источник сообщает: «Он (Резанов. — С.К.) был назначен главным ея начальником. Помощниками его были Крузенштерн и Лисянский...»

И это так, потому что в указе Александра Резанову, начинавшемся со слов: «Избрав вас на подвиг, пользу Отечеству обещающий...», было сказано: «Сим оба судна с офицерами и служителями поручаются начальству Вашему».

Вряд ли такое решение Александра было разумным — между Крузенштерном и Резановым возникали споры и разногласия (которые, к слову, углублял своими пьяными выходками по отношению к Резанову кавалер посольства Федор Толстой — тот самый пушкинско-грибоедовский «американец», «в Камчатку сослан был, вернулся алеутом, и сильно на руку нечист»), А это вело к расколу уже среди участников экспедиции.

Тем не менее факт особого доверия верховной власти к одному из руководителей РАК Резанову — это факт. Свои полномочия он передал Крузенштерну только в июне 1805 года, когда приступил к выполнению задач по налаживанию управления Русской Америкой.

Замыслы у Резанова имели ломоносовско-шелиховский размах. Он предлагал занять все побережье Северо-Западной Америки до залива Сан-Франциско, создать сильную военно-морскую эскадру, в союзе с Испанией предотвратить экспансию США и заложить базу политического и торгового могущества России в этой части Тихого океана.

Установление прямых и дружественных отношений с Японией тут было бы очень важным и полезным.

ОДНАКО японское посольство Резанова не удалось.

Страна восходящего солнца тогда очень жестко ограничивала любые контакты с внешним миром, и такой режим продержался не один век. О самоизоляции Японии в свое время я скажу подробно, а сейчас нам надо знать, что задача у Резанова была более чем сложной, но в принципе — выполнимой.

Вот как все разворачивалось...

Еще до отправления экспедиции Крузенштерна министр коммерции Румянцев подал царю 20 февраля 1803 года докладную записку «О торге с Японией», где писал:

«Известно, что со времен бывшего в Японии страшного христианам гонения и изгнания из оной португальцев одни только батавцы (голландцы. — С.К.) имеют близ двухсот лет в руках своих толико выгодный для них торг сей. Сама природа, поставя Россию сопредельною Японии и сближая обе империи морями, дает нам пред всеми торговыми державами преимущество и удобность к торговле, к которой купечество наше, как кажется, ожидает токмо единого от правительства одобрения...

Соображая местные выгоды торговли нашей с Японией, нахожу, что крайне бы полезно нам было производить оную весьма употребительными японцами в пищу рыбами и жирами, у нас в великом изобилии не токмо в Америке, но и на самых Курильских островах и

в пределах Охотского моря добываемыми, выделанными из разных морских и земляных зверей кожами, разною мягкою рухлядью, моржовою и мамонтовою костью, сукнами и, испытав притом ввоз в Японию разных к роскоши служащих товаров, как-то зеркал и тому подобного, получить от них на обмен пшено, не только для американских селений, но и для всего Северного края Сибири нужное, штыковую медь, добротою своею в целом свете известную, разные шелковые и бумажные ткани, серебро, лаковые и многие другие вещи...»

Изложив все это, Румянцев предлагал:

«На сей предмет не благоугодно ли будет Вашему императорскому величеству с отправляющимися ныне в Америку судами назначить род некоторого к японскому двору посольства и, употребя к исполнению сего важного предприятия человека с способностями и знанием политических и торговых дел и ободря его особливым Вашего императорского величества покровительством, поручить ему сделать японскому двору приличным образом правильное о достоинстве Российской империи внушение, положить тамо прочное основание торговли и постановить на предбудущее время дружественные отношения между обеими империями...»

Через месяц, 27 марта, Румянцев подает царю новый «всеподданнейший» доклад, где наряду с изложением проблем Русской Америки вновь пишет об идее посольства в Японию.

И 30 июня (12 июля) 1803 года Александр подписывает грамоту «Божию поспешествующею милостью его Тензин-кубоскому величеству самодержавнейшему государю обширной империи Японской, превосходнейшему императору и повелителю...».

После тяжеловесного введения сообщалось, что, «избрав в роде достойного верноподданного действительного камергера двора моего Николая Резанова, дабы с должным почтением мог он приближаться к самодержавной особе Вашей, желаю, чтобы он подал Вашему его Тензин-кубоскому величеству сию грамоту по надлежащему обряду с истинным уважением...».

Конкретно Александр предлагал «его Тензин-кубоскому величеству», чтобы «дозволили купечествующему народу моему, а паче жителям Кадьякских, Алеутских и Курильских островов, яко Вам соседственным», приставать «не токмо в Нагасакскую гавань и не

токмо одному кораблю (формально такое разрешение было дано еще в конце XVIII века, о чем я чуть позже расскажу. — С.К.), но и многим и в другие гавани с теми избытками, какие Вам благоприятны будут».

Интересен и конец этого послания: «Посылаю при сем Вашему Тензин-кубоскому величеству в дар часы, вделанные в фигуре механического слона, зеркала, мех лисий, вазы костяной работы, ружья, пистолеты и стальные и стеклянные изделия. Все сии вещи выделаны на моих мануфактурах. Хотя оные небольшой стоят цены, я желаю, чтобы они только приятны для Вас были и чтоб в пределах моего государства нашлось что-нибудь Вам угодное».

А 10 (22) июля 1803 года Александр лично утвердил инструкцию Румянцева для Резанова из 23 пунктов. Это была общая инструкция на всю экспедицию, но были там и пункты, касающиеся Японии, составленные в духе мыслей Румянцева.

В августе «Надежда» и «Нева» ушли в плавание, в виду Сандвичей расстались, Крузенштерн с Резановым ушли на Камчатку, а оттуда— в Японию.

Прибывшую в Нагасаки 26 сентября (русского стиля) 1804 года «Надежду» встретили там с чрезвычайными предосторожностями. В 10 часов вечера на корабль прибыли чиновники-баниосы. Они без приглашения прошли в кают-компанию, без приглашения сели и без приглашения же закурили трубки.

Впрочем, они тут же их изо ртов вынули — от изумления тем, что на путь от Камчатки до Нагасаки русские затратили всего месяц.

Вместе с японцами были и голландцы — внешне к русским лояльные, но их появлением обрадованные вряд ли...

Япония в то время находилась в состоянии глухой самоизоляции, длившейся не один век. 0 причинах этого и о самом этом режиме в свое время будет сказано, повторяю, достаточно. Но — так ли, иначе, иностранцев-европейцев там тогда не то что не жаловали, а вообще не принимали. Последних христиан — португальцев выслали с Японских островов в 1638 году. И с тех пор заход в Японию грозил европейцам смертью. Исключение было сделано только для голландцев.

И вот теперь на голову не только сынам Страны восходящего солнца, но и сынам далекой Батавии свалились сыны русского Севера.

После первого контакта японцы Резанову общаться с голландцами запретили, но я подозреваю, что те о том не горевали — так проще было иметь благопристойный вид при хитрой игре. Более того, я не исключаю, что и последующее развитие событий было инспирировано голландцами, среди которых очень могли быть (а точнее — их не могло не быть) английские агенты.

На следующий день губернатор Нагасаки прислал в подарок домашнюю птицу, рис и свежую рыбу, но в тот же день затребовал весь порох и огнестрельное оружие. Шпаги офицерам, впрочем, были оставлены, чего не позволялось даже голландцам.

В целом же режим установился похожий на плен — отбуксированную в глубь бухты «Надежду» охраняло 32 сторожевых судна. Правда, стоянку иногда разрешалось менять. Было сообщение и с берегом — японцы выделили для прогулок Резанова огороженный участок голой земли в 100 на 40 шагов. С его высокого забора, с борта шлюпки, при переменах стоянки Крузенштерн вел наблюдения за приливно-отливными явлениями и проводил съемки берегов бухты, что дало, в конце концов, неплохое ее описание. Крузенштерн же первым точно определил широту и долготу Нагасаки... Конечно, до него этим занимались и голландцы. Но русские впервые сделали свои данные общим достоянием всех моряков мира.

Лишь 17 декабря Резанова поселили в местечке Мегесаки в доме, укрепленном как крепость, и охраняемом, как тюрьма.

Через два месяца, 19 февраля русского стиля 1805 года, посла известили о том, что японский император направляет к нему своего «комиссара».

. Еще через месяц стало известно, что император Резанова аудиенции не удостоит, а утром 20 марта из столицы наконец прибыл его посланец. Переговоры начались 23 марта (3 апреля) 1805 года и закончились быстро. Русскому послу было сообщено, что император Японии не принял ни подарки от русского императора, ни его

послания на том основании, что «в сем случае, — как сообщал Резанов, — должен был бы и японский император сделать российскому императору взаимные подарки, которые следовало бы отправить в С.-Петербург с нарочным посольством. Но сие невозможно, потому что государственные законы запрещают отлучаться японцу из своего отечества».

Одновременно были вручены грамоты, запрещавшие русским кораблям когда-либо приставать к берегам Японии.

18 апреля «Надежда» покинула эти берега и вышла в море...

А я еще скажу тут несколько слов... Учитывая все последующие, через много десятилетий и даже — столетий, территориальные претензии японцев, можно ведь и вспомнить лишний раз этот официальный ответ Японии. А вспомнив, заметить себе, что в то время, когда русским их государственные законы не запрещали отлучаться из своего отечества и русские мореходы вдоль и поперек исходили северную часть Тихого океана и положили на карты практически все его острова, включая Курильские и остров Сахалин, японцы — во всяком случае, официально — носа из Японии не смели показать.

Так у кого на все открытые острова имелись законные права?

Япония и далее пребывала в самоизоляции. Но вечно продолжаться это не могло. В 1845 году попытку установить связи с Японией предприняли янки, однако коммодор Бидль ушел оттуда тоже без успеха через 10 дней. Правда, тогда Япония американцам и не . очень была нужна — США с Японией не соседствовали, активность их на Тихом океане была еще впереди.

А через полвека после Резанова для Японии наступила «эпоха коммодора Перри». Этот американец «вскрыл» все же отгородившуюся от Запада упрямую страну под пушками своей эскадры.

Единственным же осязаемым результатом посольства Резанова оказался составленный несостоявшимся послом «Словарь японского языка»...

Как сообщает давний источник, Резанов затем прогнал с Сахалина японцев, которых там по законам Японии быть вроде бы не должно было, и подчинил остров русской державе. Что ж, у Сахалина «Надежда» провела всю середину лета 1805 года, и время для «разборок» у Николая Петровича было. Да и повод —тоже...

ОДНАКО основные (и весьма резкие) усилия на Сахалине пришлись в 1806 году на долю двух лихих лейтенантов — тридцатилетнего Николая Хвостова и двадцатидвухлетнего Гавриила Давыдова.

Прожили эти ребята, увы, немного, а памяти доброй о себе заслуживают, потому что жили дружно и, похоже, весело, помня о том, что они — русские. Я о них немного расскажу...

Хвостов был старше и успел гардемарином повоевать со шведами в 1790 году. Давыдов же зато начал плавать гардемарином — на одном корабле с Хвостовым — с двенадцати (!) лет. Тогда они, вне сомнения, и подружились и были неразлучны друг с другом до самого своего смертного часа.

В 1802 году они поступают на службу в РАК и через Сибирь добираются до Охотска, откуда на компанейской шхуне «Святая Елизавета» впервые идут в Русскую Америку, к острову Кадьяк, и обратно. В 1805 году Хвостов командует уже компанейской «Святой Марией», а с 1806 года — судном «Юнона»...

Давыдова рядом с ним на палубе «Юноны» нет, но он тут же — борт о борт, потому что теперь командует тендером «Авось».

И вот тут-то по прямому указанию Резанова они идут к берегам Южного Сахалина. В октябре 1806 года «флота лейтенант» Хвостов подписывает следующую грамоту:

«В знак принятия острова Сахалина и жителей его под всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I старшине селения, лежащего на восточной стороне губы Анивы, пожалована серебряная медаль на Владимирской ленте. Всякое другое приходящее судно, как российское, так и иностранное, просим старшину сего признавать за российского подданного».

Тогда же лейтенанты сжигают в заливе Анива незаконно поставленные там японцами складские помещения. Постройки были из свежих досок — видно, японцы торопились как-то эти земли

 «застолбить», хотя сами поселенцы, судя по некоторым данным, были беглыми преступниками.

Во всяком случае, официальными государственными поселенцами они быть не могли — ведь официально японцам запрещалось покидать пределы Японии! И уже поэтому, кстати, абсолютно неправомерны любые утверждения о якобы «незаконности» действий двух лейтенантов.

В 1807 году они повторяют этот «трюк» на южных Курилах...

Молодцы!

Но к тому времени Резанова уже не было ни в Сибири, ни в живых, и по возвращении в Охотск лейтенантов берут под арест.

Н-да...

Везло деятельным русским людям на Дальнем Востоке, за высоким берегом Амура... За их же хорошее — да им и по загривку! Николай Александрович Хвостов и Гавриил Иванович Давыдов в этом смысле предвосхитили ситуацию с Геннадием Ивановичем Невельским.

Однако лейтенанты, видно, действительно были парнями рисковыми. Они бегут из-под ареста в Якутск, там «сдаются», а уж оттуда их везут в Петербург, где предают суду, но вскоре освобождают и командируют в Финляндию на новую русско-шведскую войну.

Русская Америка их, конечно же, опять позвала бы и они могли бы там еще погеройствовать во славу русского дела, но 14 октября 1809 года оба утонули в Неве, торопясь перескочить через уже разводимый мост.

Судьба...

Уже после их смерти было издано «Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним. С предуведомлением Шишкова, 1810 г.».

Адмирал Александр Семенович Шишков имеет репутацию идеолога наиболее реакционных слоев дворянства, и, наверное, не зря. Но человеком он был по натуре русским, русское любил до перехлеста, а Хвостова и Давыдова знал как подчиненных со шведской войны конца XVIII века, на которой был командиром фрегата.

И в своем предисловии к книге Давыдова он написал, что «Хвостов соединял в душе своей две противоположности: кротость агнца и пылкость льва», а Давыдов «нравом вспыльчивее и горячее Хвостова, но уступал ему в твердости и мужестве».

Они так и стоят у меня перед глазами — неразлейвода русские ребята, не растерявшиеся бы ни на льду Чудского озера, ни на Бородинском поле, ни под Москвой осенью 1941 года, ни в нынешние мутные годы...

Русские на все времена...

А СЕЙЧАС вернемся к Резанову. На «Надежде» он перешел из Нагасаки в Петропавловск, а затем «Надежда» отправилась в Китай, где в конце ноября 1805 года Крузенштерн соединился с Лисянским.

Резанов же, напротив, еще на Камчатке от Крузенштерна отделился, чтобы отправиться в Русскую Америку на компанейском судне «Святая Мария».

В инструкции Резанову было 23 пункта, из которых я здесь частично приведу пункты 8-й и 9-й...

Пункт 8-й указывал:

«В рассуждении принадлежностей Российской империи имеете Вы чертою последнее открытие, в 1741 г. капитаном Чириковым произведенное, разумея по 55-й градус северной широты. Дайте правителю Америки предписание, чтобы далее сего места отнюдь не простирался из россиян никто в пределы, другими морскими державами занимаемые. Внушите им, что сие должно быть тем паче свято соблюдаемо, что чрез то удалены будут навсегда от союзных нам морских держав всякие неприятности и что компания, ограничиваясь приобретениями, неоспоримо России принадлежащими... достигнет надлежащего к себе уважения и всеобщей доверенности».

Увы, в ходе моего рассказа читатель убедится, что Румянцев и Александр жестоко и фатально заблуждались! В будущем на нас в изобилии посыпались «всякие неприятности», и исходили они именно от «союзных нам» англосаксонских морских держав.

В пункте же 9-м сообщалось:

«Его императорское величество соизволил отпустить с Вами 25

золотых и 300 серебряных медалей. Вручите оные... князькам или родоначальникам американским, которые примерные оказали опыты верности и повиновения... Позволяется Вам удостоить сей награды и россиян, человеколюбивым обращением с дикими приобретшим их к себе любовь и доверенность или оказавшим успехи в земледелии, кораблестроении и других полезных хозяйственных заведениях».

Из этих-то запасов старшине сахалинских айнов и была потом пожалована Хвостовым серебряная медаль на Владимирской ленте.

На «Святой Марии» Резанов доставил в недавно заложенную Барановым столицу Русской Америки Ново-Архангельск не только медали, но и припасы.

А весной 1806 года он отбыл с визитом в испанский Сан-Франциско...

Резанов в положении калифорнийских дел разбирался хорошо и, мысля здраво и дальновидно, хотел подготовить организацию там земледельческой базы РАК (позднее его идея была реализована с основанием в Верхней Калифорнии Форт-Росса).

За четыре года до этого Резанов овдовел, и теперь полюбил вновь — дочь коменданта испанской крепости Сан-Франциско Марию де ла Консепсьон д'Аргуэльо.

И был с ней помолвлен.

И личные, и политические перспективы радовали, однако вынужденный срочно уехать в Петербург, на обратном пути в русскую столицу он заболел и 1 марта 1807 года в Красноярске умер.

Ну, об этом писали Брет Гарт и Андрей Вознесенский, об этом пели в театре «Ленком», а мы, помолчав минуту над могилой еще одной великой любви, продолжим нашу «историю с географией»...

А ВООБЩЕ-ТО о неожиданной смерти Николая Петровича Резанова надо бы сказать и еще кое-что, помня о «неожиданной» смерти его тестя Шелихова, да и о смерти Павла Первого.

Уход Резанова с арены событий в небытие, безусловно, повлиял на долгосрочные перспективы Русской Америки самым отрица-

тельным образом. И его смерть была так кстати для кое-кого и так выгодна вполне определенным мировым кругам, что волей-неволей задумываешься — была ли и она случайной?

Его свояк Михаил Булдаков проявил себя талантливым торговцем и администратором, но отнюдь не государственным умом. Он был лично знаком императору, но серьезного государственного влияния не имел.

Выдающийся правитель российских американских колоний Александр Андреевич Баранов был и торговцем, и администратором, и дальновидным, говоря языком современным, геополитиком. Но Баранов был далек и от Петербурга, и от престола.

Иное дело — статский советник Резанов... Именно он мог стать генератором практических концепций, ориентированных и на верхи в столице, и на практических реализаторов этих концепций в зоне Тихого океана.

Он им, собственно, и был.

Резанову было под силу, опираясь на опыт и энергию таких единомышленников, как Булдаков и Баранов, подвигнуть императора на масштабные практические действия в Русской Америке и вообще на Тихом океане. Тем более что энтузиазм на сей счет тогда у Александра наличествовал.

А при необходимости Резанов мог и дипломатически парировать внешние угрозы новому русскому делу. Резанова не стало, и широкий геополитический замысел заглох.

И было ли это случайным? — спрошу я себя и читателя еще раз.

ЕСТЬ в истории начальных русско-японских отношений и еще две более чем интересные судьбы, закончившиеся тоже настолько странными смертями, что анализ этих судеб почти расставляет все точки над всеми «i» и «ё»...

Это — жизнь и смерть отца и сына Лаксманов...

Эрик (в русских письмах он подписывался Кириллом) Лаксман родился 27 июля 1737 года в Финляндии, в Нейшлоте, окончил гимназию в Борго, но курс университета в Або закончить не смог по бедности. В 25 лет он переселился в Петербург и с этого времени

связал свою судьбу с новой родиной. Вначале преподавал естествознание и физику, потом получил в Барнауле место пастора. Но везде он, будучи человеком прилежным и наблюдательным, занимался научными изысканиями. В тридцать три года был избран академиком «по экономии и химии». Много ездил по России и почти весь 1772 год провел на юге, занимаясь переливкой в мелкую монету захваченных у турок медных пушек. В сорок три года Лаксман-отец получил место обер-егермейстера на Нерчинских рудниках и навсегда переселился в Сибирь, бывая в столице лишь наездами.

Вскоре он устраивается свободнее, заняв «кабинетскую» должность по минералогии. Кроме того, ему выхлопотали пенсию от Академии.

Кирилл Густавович был действительно серьезным ученым — пусть и не выдающимся. Его класс подтверждается уже тем, что статья о нем есть в Большой Советской энциклопедии.

В середине 80-х годов он намеревался провести исследования на Охотском море и даже собирался посетить американский берег. Лаксман был знаком с Шелиховым, так что тут все было естественно. Просился он и в экспедицию Биллингса, но его просьбу отклонили (возможно, из-за холодных отношений с Палласом, идейно патронировавшим экспедицию и бывшим с Лаксманом в научных «контрах» по поводу происхождения Байкала — в чем правота была, надо сказать, на стороне финского сибиряка).

В 1791 году у русских берегов потерпел крушение японец Кодаи и вместе со своим спутником был привезен в Иркутск. Перед их отправкой в Петербург (где они были весьма обласканы) Лаксман знакомится с ними, сопровождает в столицу, а там предлагает правительству воспользоваться удобным случаем отправки потерпевших на родину и завязать с Японией отношения.

Предложение было принято, и его автору поручили выработку наставления экспедиции. А ехать с японцами в эту беспрецедентную командировку было велено второму сыну Эрика — капитану Адаму Эриковичу Лаксману.

Адам родился в Барнауле в 1766 году, окончил Сухопутный кадетский корпус и с 1786 года был исправником в Гижигинске, расположенном на северном берегу Охотского моря в районе Гижигинской губы.

Адам был, как я понял, вполне сыном своего отца, то есть скромным, но с чувством собственного достоинства, образованным, методичным, прилежным, склонным к наблюдениям (чем был силен как ученый и его отец), умеренным...

20 мая 1792 года Лаксман-сын по предписанию иркутского генерал-губернатора выехал в Охотск, а 1 августа туда прибыл и отец с японцами.

13 сентября (старого стиля), в годовщину подписания Екатериной указа о «японской» экспедиции, на галиоте «Святая Екатерина» под командой штурмана Григория Ловцова Адам вышел в море с экипажем из 20 матросов и 4 солдат, с переводчиком, чертежником, волонтером — сыном охотского коменданта Коха, с несколькими купцами и, естественно, с обоими японцами.

Фактически посольство было актом политическим, но формально его главной целью была объявлена цель коммерческая — установление торговых отношений.

Лаксман-сын вез в Японию письма всего-то от иркутского генерал-губернатора, подарки от его же имени и подарки отца к трем японским ученым.

К слову, посольство Адама Лаксмана впоследствии оказалось забыто настолько, что даже в основательной монографии Василия Михайловича Пасецкого «Иван Федорович Крузенштерн», вышедшей в издательстве «Наука» в 1974 году под редакцией академика Окладникова, говорится об «экспедиции академика К.Г. Лаксмана». Сына спутали с отцом...

9 октября «Екатерина» вошла в гавань Немуро на северном берегу острова Хоккайдо. И застряла там на девять месяцев. За это время, как говорят, родить можно, и японцы все это время «рожали» ответ русскому посланцу.

Недостатка посольство ни в чем не испытывало, но переговоры были удручающе медленными. Лишь 29 апреля 1793 года в Немуро прибыло японское посольство из двухсот (!) человек с ответом от императора. Лаксману предлагалось в сопровождении всей этой

оравы доставить двух своих подопечных в самый южный порт Хоккайдо — Мацумаэ, причем на японском судне.

Последующее доказывает, что Адам сын Эрика-Кирилла был блестящим, то есть бесконечно терпеливым, но и жестко неуступчивым, дипломатом.

Он заявил, что так или иначе поехал бы морем в Хакодате — порт в сотне километров к северо-западу от Мацумаэ. И 4 июля отправился морем на посольском судне.

В Хакодате власти приняли его тоже исключительно любезно, но абсолютно изолировали от каких-либо контактов с жителями. Кортеж составлял теперь уже почти полтысячи человек, и все они 13 июля двинулись в Мацумаэ по суше.

Лаксмана и двух возвращенных Японии ее сынов несли в богатых паланкинах. И прибыли они в Мацумаэ 17 июля 1793 года.

Начались переговоры о церемониале представления, щедро сдобренные упреками за то, что русские явились вопреки законам страны в порт, куда иностранцам доступ запрещен. Официально же представляться предлагалось босиком и говорить лежа на животе, но не императору — об этом и слышать не хотели.

Лаксман, я так полагаю, и отшучивался, и отругивался, но все проделывал таким образом, что внушал симпатии, и когда через два десятка лет на Хоккайдо оказался капитан-лейтенант Василий Головнин (его история заслуживает отдельных строк), Лаксмана вспоминали живо и дружески.

В итоге он добился разрешения для одного русского корабля раз в год приставать в порту Нагасаки. Когда читатель позднее познакомится с историей Японии получше, он поймет, что успеха Адам добился фактически невероятного.

До этого подобной привилегией уже почти два века пользовались в Японии только голландцы!

Значение сделанного Лаксманом-сыном тоже подтверждается тем, что в БСЭ есть статья о нем, где он прямо назван «главой первого русского посольства в Японию».

Но вот в одной из книг новейшего академического пятитомника «История внешней политики России (конец XV в. — 1917 г.)» — в той, которая охватывает первую половину XIX века и издана в 1995

году издательством «Международные отношения», посольство Лаксмана оценивают как безрезультатное.

Что ж, тут остается лишь пожать плечами...

Вернувшись в Хакодате, Адам 11 августа вышел в море. А далее я прямо процитирую его биографа конца XIX века: «Обратное плавание было быстро и счастливо; 8 сентября «Св. Екатерина» бросила якорь у Охотска. Вся экспедиция обошлась в 23217 р., а ассигновано было на нее 36 тыс. (как видим, сын с отцом были еще и честны. — С.К.). Ад. Лаксман был вызван с отцом в Петербург, получил чин капитана. Он предназначался к участию в экспедицию в Японию, которую предполагалось снарядить в 1795 году, но сначала дело несколько замедлилось, а затем смерть Эр. Лаксмана и Шелихова и самой императрицы Екатерины совершенно остановили его...»

Да, уважаемый мой читатель, начиналось за здравие, а закончилось в прямом смысле слова — за упокой.

Да и — не одной души...

Вышло так... В мае 1794 года сын возвращается в Иркутск. Отец отсылает донесение графу Безбородко, а тот представляет его Екатерине.

Отец и сын вместе с естественно-исторической коллекцией, которую сын сумел собрать в Японии, выезжают с докладом в столицу.

Там всем участникам экспедиции объявили благодарность, Адам получил капитанский чин, Эрик был произведен в коллежские советники и награжден Владимиром 4-й степени.

На одно ежегодное торговое судно в Японию претендовал друг Лаксмана Шелихов, и ввиду его огромных и всем известных заслуг в развитии торговли на Великом океане это желание находили справедливым. Однако окончательное решение чем-то (а точнее, естественно, — кем-то) тормозилось.

Лаксман скучал по своим «сибирским Альпам», но вообще-то не скучал, ведя обширную переписку со своими учеными западноевропейскими корреспондентами.

Решение же зависало...

Не думаю, что дело было в чьей-то алчности — сверхприбыли на одном корабле не получишь. Но для Шелихова это было деломчести и всей его предыдущей жизни, да и с государственной точки зрения наилучшим кандидатом на открытие торговли с японцами был, конечно, он. Собственно, с посольством Лаксмана именно ему (и еще одному купцу — Рохлецову, непосредственному участнику экспедиции) поручалось «для опытов» отправить в Японию «некоторое число товаров в сукнах, бумажных материях, рухляди и стеклянной посуде»...

Все вроде бы было ясно, а вот же...

Новая экспедиция была решена только в мае 1795 года, с тем чтобы ученую часть взял на себя Эрик Лаксман, а торговую — Григорий Шелихов... Иркутскому генерал-губернатору Ивану Осиповичу Селифонтову был дан соответствующий рескрипт об отправке второй экспедиции в Японию.

Казалось бы, все складывалось прекрасно!

А далее я опять прибегну к прямому цитированию биографа уже Эрика: «Но экспедиция не состоялась. Шелихов внезапно умер в Иркутске 20 июля 1795 г.; Лаксман летом 1795 г. выехал из Петербурга в Москву, отсюда санным уже путем — в Сибирь. 5 января 1796 г. Лаксман скончался совершенно неожиданно: во время пути с ним сделался в повозке апоплексический удар; когда экипаж прибыл на станцию Дресвянскую, в 119 верстах от Тобольска, седок не выходил из него, а когда заглянули в экипаж, то Лаксман оказался уже в агонии. Место погребения Лаксмана до сих пор не удалось определить!...»

Н-да...

Коллежский советник — это как-никак чин полковника. Дело было зимнее, довезти до Тобольска покойного можно было вполне... Но почему-то ученого захоронили поспешно и безвестно.

Чтобы читатель лучше понял, что Эрик Густавович Лаксман — это личность исключительно привлекательная, духовно здоровая и значительная, я процитирую еще раз его биографа: «Искать и находить — вот что было его страстью... Он испытал и совершил столь многое, вступил на такие новые пути, сорвал покрывало со стольких предметов и истин в природе, обогатил музеи и коллекции такими ценными вкладами, подавал с такою готовностью руку помощи лучшим мужам своего времени, от Линнея до Палласа... наконец, обладал такою здоровою, прямою и энергичною, но вместе с тем скромною и покорною душою, что от него нельзя не поучиться и не взять его в пример...»

Сын, повторяю, явно пошел в отца и явно был тоже натурой здоровой. Уговорить иностранцу в начале XIX века на что-то японцев — это, знаете ли, занятие не для бюрюков и не для неврастеников.

А пережил сын отца ненадолго... Биограф скупо завершает свой рассказ о нем следующими словами: «После смерти отца Ад. Лаксман вернулся в Гижичинск. Дальнейшая судьба его неизвестна».

И смерть Адама обычно датируют «после 1796 года», хотя я склонен считать, что в том году все и кончилось...

Ну и что уважаемый читатель предлагает автору после этого думать? Как он предлагает автору расценивать смерть здорового, спокойного, уравновешенного, умеренного тридцатилетнего парня с неплохими жизненными перспективами?

Да и — смерть всего-то на пятьдесят девятом году жизни его . тоже спокойного, уравновешенного, умеренного отца? Неутомимого и привычного путешественника, между прочим...

Не видна ли и здесь рука вездесущей и вечно гадящей России «англичанки»?

И не становятся ли подозрения автора относительно смерти Шелихова теперь более обоснованными?

Причем эти подозрения я сформулировал для себя еще задолго до того, как, просматривая сквозным образом в уже помянутой мною книге «Русские мореплаватели» капитальную биографическую справку на без малого полтысячи человек, я наткнулся на тогда ничего не говорящее мне имя — Лаксман Адам Кириллович (Эрикович) и тут же сделал на него «стойку», прочтя слова «первый русский посланник в Японию»...

А уж дальше — пошло-поехало...

Более того! После того как я вдоволь поразмышлял над судьбами Шелихова, Лаксманов, Резанова, я совершенно в ином свете стал смотреть и на неудачу посольства Резанова...

В уже цитировавшейся мной докладной записке министр коммерции Румянцев о Лаксмане писал так: «В 1791 г. ... поручик

Лаксман и штурман Ловцов снабдены были наставлением ходатайствовать у японского правительства о торговле... Сколь бы ни безнадежен был выбор людей сих, нужных сведений о политических связях не имеющих, сколь дурно ни ответствовала важному назначению собственная их нравственность, ибо известно, что по приезде их в Японию имели посланные частые между собой ссоры, но... японцы со всем тем позволили одному судну приходить в Нагасакскую гавань...»

Характеристику Лаксмана и Ловцова я оставляю на совести информаторов Румянцева... Особенно — Лаксмана, хотя и природный моряк Ловцов тоже вряд ли был склочником.

Скорее кому-то было выгодно представить Румянцеву дело так, чтобы в Петербурге не очень-то горевали ни о пропавшем Адаме Лаксмане, ни об упущенных возможностях. Мол, да — ездили два скандалиста, да — о чем-то договорились. Но вот не вышло, да и бог с ним...

Румянцев важность проблемы «торга с Японией» понимал и был человеком умным, однако почему-то выпустил из виду, что если бы выбор Лаксмана был так «безнадежен», то безнадежным почти наверняка был бы и результат японских усилий «неудачно» выбранного человека.

Но вышло-то наоборот!

Так почему у «скандалиста» Лаксмана получилось, а у вежливого и обходительного Резанова — нет? Ведь Резанов представлял Россию уже на высшем официальном уровне! Был сановником, чрезвычайным министром!

Чтобы не раздражать японцев, не терпящих христиан, Резанов даже распорядился временно снять нательные кресты — особенно матросам, ходившим с открытой грудью. И тем не менее не добился даже подтверждения того, чего до него добился от японцев скромный армейский поручик...

Почему?

Обаяния не хватило? Но Резанов тоже был явно шармёр, очаровывать умел, да и по характеру был человеком искренним, а это у всех народов ценится высоко... В том числе — и у азиатских.

Хотя Япония и была тогда от внешнего мира изолирована сами-

ми японскими властями, контакты ее с этим миром были постоянными. А уж о тайных контактах — и вообще не разговор.

Так не прослеживается ли не только в смертях компетентных русских сторонников сильной и деятельной русской политики на Дальнем Востоке, но и в японском афронте Резанова злого умысла отнюдь не японцев?

Ведь не стало Шелихова, Лаксманов, Резанова, и великое дело сорвалось... Именно — великое!

Если бы они жили и совместно действовали (а если бы они были живы, то это было бы именно так!-), то Россия могла бы первой из мировых держав мирно прервать ту самоизоляцию Японии, которую только через полвека грубо прервут США. Такой «команде» это было вполне под силу! Ведь каждый из этих четырех один другого стоил, а главное — удачно друг друга дополнял!

А полвека исторической форы — это ого-го! Совершенно иными могли бы быть перспективы на Тихом океане не только у РАК, но и у всей Российской державы!

Однако все сорвалось... Сорвалось, если вдуматься, из-за трех всего смертей — Шелихова, Эрика Лаксмана и Резанова (Лаксман-сын при всей своей талантливости в счет идет не очень, хотя в общей «связке» это был бы элемент важный)...

Так что превратностями и случайностями судьбы я объяснять такое развитие ситуации не склонен. Что тут сваливать на «случай»!

Странная неудача второго русского посольства, странные смерти Шелихова, Лаксманов и, наконец, Резанова были настолько выгодны определенным антироссийским силам, что их, эти силы, особо и искать не надо...

Увы!

ОДНАКО сама РАК была пока что еще на подъеме, и прежде всего — благодаря энергии Булдакова и пятидесятилетнего Александра Баранова...

Правление Александра Андреевича Баранова составило в истории Русской Америки целую эпоху. И иначе чем «эпоха Баранова» ее не назовешь!

О нем в разных местах этого повествования уже говорилось. Родившийся в 1746 году в городе Каргополе Архангельской губернии, на берегу реки Онеги, он вначале купечествовал в Питере и Москве, затем перенес дела в Иркутск, основал стекольный и водочный заводы, факторию на реке Анадырь в земле чукчей...

Эта фактория его потом и подкосила.

Натура и крупная, и жесткая, Баранов был в делах универсалом, что особенно хорошо проявилось во время его управления Русской Америкой. По сути самоучка, он в сорок один год был избран в почетные члены Вольного экономического общества за свои корреспонденции о различных хозяйственных опытах.

Между прочим, насчет стекольного завода... Вот как перекрещиваются судьбы — этот завод Баранов основал в 1784 году в Талцысхе близ Иркутска вместе с Лаксманом-отцом. Лаксман — в числе других талантов и химик — пришел к выводу, что при производстве стекла вместо поташа (соды), на который уходило много леса, можно употреблять природную глауберову соль (это его открытие и в БСЭ отмечено). И — с выгодой применил свою идею на практике вместе с Барановым. При этом, как сообщают биографы Лаксмана, есть основания думать, что он имел немалое интеллектуальное влияние на Баранова и «был его единственным учителем во всем, что касалось естествознания».

Что ж, и учитель был хорош, да и ученик неплох.

Человек дела, Баранов был делу же и предан. «Русский биографический словарь» 1900 года сообщает о нем — уже как об управляющем РАК — такие сведения, которые сами по себе хорошо его характеризуют: «Получая от компании 20 паев, Баранов уделял из них по 5 паев ближайшим своим двум помощникам, а, производя самовластно значительные торговые обороты и доставив компании громадные прибыли, себе не оставил никакого состояния... В 1818 году (то есть в возрасте семидесяти двух лет. — С.К.) после неоднократных просьб об отставке Баранов был сменен флота капитаном Гагемейстером. При сдаче дел все компанейское имущество, считавшееся налицо, найдено не только в совершенном порядке, но даже в количестве, превышавшем значащееся по описям».

Это же надо, уважаемый мой читатель! После ревизии вместо

недостачи — сверхдостача. Сказать об этом каким-либо нынешним деловарам — «Трем процентам», так ведь не поверят!

А теперь — о фактории...

Баранов был крут, и то ли сыграло роль это, то ли просто «немирные» чукчи подошли к его фактории в 1789 году, но в этом году она была разорена. А вскоре разорился и Баранов.

Дела компании Шелихова тогда приходили в упадок, как пишут биографы Баранова, «от неимения на месте действия (то есть в Русской Америке. — С.К.) человека энергичного, честного, способного не только к самой разносторонней деятельности, но и умеющего свыкнуться со всеми трудностями и лишениями колониальной жизни».

И Шелихов предложил Александру Андреевичу взять трудности на себя.

А Баранов согласился, ибо был человеком долга и — как и Шелихов — видел в Русской Америке нечто большее, чем просто источник личной наживы.

Да, собственно, о какой «наживе» в случае Баранова можно вообще вести речь!

Уже в 1791 году он — на острове Кадьяк у берегов Аляски, где тогда находилось главное русское поселение, еще шелиховское. И сразу же начинает подыскивать более подходящее место для русской американской «столицы», год от года продвигаясь все больше к югу.

В 1796 году русские люди добираются до залива Якутат, и на 60-м градусе северной широты (для русских аляскинских владений — весьма «южном») возникает поселение Новороссийск.

Наконец в 1804 году на острове Ситка (Ситха) в архипелаге Александра архангелогородец Баранов закладывает крепость Ново-Архангельск, ставшую с 1809 года официальным административным центром российских американских владений.

К слову, архипелаг имени русского императора, в который входит и остров Баранова (бывший Ситка), эскадрой непотопляемых авианосцев (если смотреть с позиций современных) вытягивается у самой кромки нынешней Канадской Америки, от которой Русская

Америка тогда отхватывала на материке узкую полосу длиной почти в тысячу километров!

Эх, если бы эти «авианосцы» да по сей день несли бы службу России!

Н-да!

Осенью 1804 года Баранову крупно помог Юрий Федорович Лисянский... Индейцы-тлинкиты (русские называли их «колоши») начали против наших поселений военные действия.

Тлинкиты захватили старое русское село Михайловское на острове Ситка, истребили 20 русских промышленников и 130 алеутов, разграбили склад РАК...

Стимулом тут была «огненная вода» пирата-янки Барбера, переодетые матросы которого стояли за всей этой русско-колошской «войной». Принял участие в сей непродолжительной «войне» и шлюп Лисянского «Нева».

Как раз после окончания боев на месте разоренного Михайловского был основан Ново-Архангельск с крепостью о шести пушках.

И вот впечатления Юрия Федоровича от Александра Андреевича: «Он по своим дарованиям заслуживает всякого уважения. По моему мнению, Российско-Американская компания не может иметь в Америке лучшего начальника. Кроме познаний, он имеет уже привычку к выполнению всяких трудов и не жалеет собственного имущества для общественного блага».

Кроме части в части РАК, такая характеристика вполне приложима и к самому ее автору. И от этого ее значение лишь возрастает.

Усилиями Баранова в русских колониях строятся верфи, на Кадьяке создается медеплавильное производство, Баранов начинает разработку угля на побережье Кенайского полуострова и, конечно же, ведет расширяющийся промысел пушного зверя.

Порой ему приходилось править твердой и даже жестокой рукой, однако в том присутствовала суровая необходимость.

Основная масса местного населения с русскими ладила, чем восхищался еще Джордж Ванкувер. Увы, с тех пор ситуация изменилась в том смысле, что сюда стали все чаще просачиваться англосаксонские хищники-хапуги. Теперь и англичане, и янки снабжали часть аборигенов ружьями и пороховым припасом, а потом под-

стрекали их к враждебным действиям против русских колонистов — по вполне понятным причинам. Тот же Ново-Архангельск пришлось ставить на месте разоренного тлинкитами-колошами старого нашего поселения.

Однако Александр Андреевич не был бы русским, если бы относился к местному населению с презрением — как белый британский «сагиб». Он устраивал приюты и школы, он посылал молодых раскосых парней в Россию, а оттуда они возвращались штурманами и мастерами.

В 1807 году Баранов получил орден Анны 2-й степени. И орден, и степень весьма высокие. Его произвели в коллежские советники. По табели о рангах — чин 6-го класса (соответствующий военный чин — полковник). Но, думаю, для него это были лишь рычаги дополнительного влияния на ситуацию.

Вот он на портрете — с «Анной на шее», низко подвешенной, словно наперсный крест или икона-панагия церковного иерарха... Большой, с большой залысиной, лоб, узкие, упрямо сжатые губы, умная, все понимающая улыбка. Он мог бы показаться иезуитом, если бы не эта, низко подвешенная «Анна»... Для него это — не награда, а символ веры, веры в значимость чувства долга и чувства Родины.

Перед нами человек, сделавший свой выбор давно, бесповоротно и вполне осознанно...

В 1812 году он реализовал идею Резанова 1806 года об организации постоянного русского форпоста в Северной Калифорнии и дал толчок основанию поселения Форт-Росс аж на 38-м градусе северной широты... То есть почти на широте Сан-Франциско.

С историей Форт-Росса — перспективного и своевременного русского приобретения, ставшего позднее одной из досадных наших геополитических утрат, соединено имя сподвижника Баранова — Ивана Александровича Кускова (давние источники дают его фамилию и как Кусов), уроженца Тотьмы, старинного вологодского городка на Сухоне неподалеку от известного нам Великого Устюга.

В 1790 году, когда Баранов заключил «американский» контракт с Шелиховым, с самим Барановым, приняв на себя обязанности его

личного помощника, заключил контракт двадцатипятилетний «тотемский мещанин» Кусков.

Тотемские купцы уже появлялись в моем рассказе. Тотьма — город маленький, а люди, как видим, вырастали в нем не мелкие...

Вернулся Кусков в Тотьму через тридцать три года — умирать, и в том же 1823 году умер бездетным. В биографии его, написанной в 1848 году вологодским краеведом Е.В. Кичиным, сказано, что «нрав он имел веселый, в обхождении с людьми был ласков, в исполнении верен».

19 августа 1790 года Баранов и Кусков на галиоте «Три Святителя» вышли из Охотска на Уналашку, потерпели крушение, на кожаной байдаре добрались до острова 27 июня уже 1791 года, прожили вместе в трудах и заботах весь «нулевой цикл» оседлой Русской Америки, то есть годы, горькие от пота и сладкие от сознания совершенного ими. Расстались же только в году 1808-м...

Расстались временно — Баранов отправил Кускова, бывшего до этого начальником в заливе Якутат, на юг с задачей: нанести на карту побережье от Аляски до Калифорнии; в удобном и свободном от испанского влияния месте в Калифорнии поставить русское поселение; наладить с испанцами торговые связи и обеспечить северные русские колонии провиантом.

Кусков ходил морем к калифорнийским берегам пять раз и учредил там, в Верхней Калифорнии, вначале небольшую колонию с крепостью «Росс»...

Русский флаг над Форт-Россом был поднят 11 сентября, а 9 сентября под Москвой загремели пушки Бородинского сражения. Об этом Баранов и Кусков, естественно, не знали. Но о разразившейся над Россией грозе были осведомлены, поэтому и дали своему новому детищу имя гордое, звучное и победное...

Позднее рядом с крепостью появились ранчо Хлебникова и ранчо Костромитинова.

В 1806 году Кусков получил звание коммерции советника. Министр коммерции граф Румянцев писал ему по этому случаю: «Я буду весьма доволен, если Вы примете домогательство мое о сей награде в той цене, в коей я ставлю ее; ибо со времени управления вверенным мне министерством (Румянцев к тому времени был министром четыре года. — С.К.) только пятеро удостоены сего отличия. И ныне Вы получаете его от Монаршего благоволения»...

Конечно, и министр, и монарх были акционерами РАК, но отличие Кускова лишний раз доказывало, что они РАК ценили и поддерживали как дело государственное.

Говоря об Иване Александрович Кускове-Кусове, надо, пожалуй (чтобы не случилось какой путаницы), упомянуть и его однофамильцев, род известных петербургских купцов Кусовых, тоже близко причастных к делам РАК.

Основатель рода — Василий Григорьевич Кусов (1729 года рождения) с 1766 года вел обширную заграничную торговлю, в том числе и «колониальными» товарами. Скончавшись в 1788 году, он до времен РАК не дожил. А вот его сын — Иван Васильевич, и внук — Николай Иванович, стали: первый — одним из учредителей РАК, а второй — одним из ее директоров.

Иван Кусов имел торговые конторы в Петербурге, в Москве и Амстердаме, в 1800 году от императора Павла получил орден св. Иоанна Иерусалимского — Мальтийский орден (русский император ведь был с 1798 года Великим магистром мальтийских рыцарей). Не всем, как видим, Павел лишь тычки раздавал...

Вернемся, однако, к Баранову.

Как любого талантливого и жесткого человека, его не терпели люди посредственные и ленивые. На него, обоснованно и не очень, жаловались в Сенат. Особенно — в последние его годы. В 1816 году у него произошел серьезный раздор с самолюбивым молодым командиром судна РАК «Суворов», двадцативосьмилетним Михайлом Лазаревым. Старый упрямец и молодой упрямец не поладили... А жаль — оба были русскими людьми высокой пробы...

Возможно, поэтому о Баранове иногда пишут, что он поддерживал в факториях «палочную дисциплину» и предпочитал вести дела с позиции силы.

Что ж, он сам называл себя «Пизарро российский», он постоянно носил под одеждой железную кольчугу, но разве смог бы он десятилетиями удерживаться с горсткой русских в дальней стороне и развивать свою деятельность, если бы вел себя по отношению к туземцам несправедливо? Ведь во времена Баранова в русских колониях жили (по официальным сведениям) 448 русских, 553 креола, 5334 алеута, 1432 кенайца и 479 чугач. А их окружали десятки тысяч «диких» индейцев.

Да, на Баранова охотно клеветали. Однако даже недоброжелатели признавали, что свою власть Баранов не использовал для личного обогащения.

И, к слову, насчет «Пизарро»...

Вообще-то «Пизарро российским» Карамзин назвал Ермака, а Баранов что-что, а «Историю Государства Российского» явно читал... И отождествление себя с российским «Пизарро»-Ермаком для него было вполне уместным и логичным: Ермак дал России Сибирь, а Баранов своими трудами хотел дать России Америку.

Сравнение с Франсиско Писарро могло прийти на ум и потому, что испанец, как и Баранов, не открывал Америку, но именно в Америке, как и Баранов, основывал новые города, дал своей стране новые земли и новые возможности... Пусть и далеко не дамскими приемами.

В 1912 году в «Товариществе Ивана Дмитриевича Сытина» (он, к слову, сразу после революции передал свое издательство советскому государству и скончался в 1934 году, восьмидесяти трех лет, персональным пенсионером) вышла в свет «Военная энциклопедия» с биографиями полководцев, военачальников и военных деятелей России.

Александр Андреевич не имел военного чина и звания, однако чисто военными составителями сытинской энциклопедии забыт не был, удостоившись лестной и честной статьи, где, в частности, сообщалось, что «необычайные природные способности и замечательная энергия помогли ему только путем чтения и путешествий приобрести обширные и точные познания».

Там же было сказано: «В 1812 году Баранов основал в Северной Калифорнии, на берегах Нового Альбиона, русскую колонию Росс. В этом видели лишь первый шаг для приобретения более плодородных и подходящих местностей. В 1815 году Баранов принимал участие в организации экспедиции на Сандвичевы острова...»

ДА, МЫСЛИ давно увлекали Баранова далеко южнее Форт-Росса — на Сандвичевы острова... Сейчас это название не в ходу, потому что янки позднее переименовали их в Гавайские (что вообще-то вернее, поскольку созвучно с названием мифической прародины полинезийцев Гаваики).

Но даже история с двойным названием доказывает, что не все с Гавайями-Сандвичами было просто и однозначно. Двойные географические названия — это всегда истории с «двойным дном» (вспомним хотя бы острова Мальвинские-Фолклендские, Данциг-Гданьск, Чехию-Богемию, Мемель-Клайпеду)...

Сандвичевы острова — самый крупный архипелаг Океании, были открыты 18 января 1778 года Джеймсом Куком по пути к берегам Берингова пролива (на обратном пути он зашел туда в расчете на теплую зимовку, высокомерно вошел в конфликт с вождями и в результате был островитянами убит).

Испанцы, впрочем, бывали там уже в XVI веке, но интереса к своему открытию почему-то не проявили. Кук же назвал острова в честь первого лорда Адмиралтейства графа Сандвича, но тоже английский флаг там не поднимал.

Да и вряд ли смог бы это сделать — островитяне были не так уж и слабы и трусливы. С Куком-то они, разозлившись, сумели расправиться весьма решительно.

Гавайский архипелаг пересекает Северный тропик, растянулся с северо-запада на юго-восток на целых две с половиной тысячи километров и состоит из добрых двух десятков островов — от крохотных до весьма крупных: Молокаи (672 км2), Кауаи (1409 км2), Оаху (1554 км2), Мауи (1885 км2) и самого крупного Гавайи (10 399 км2).

В северо-западной части архипелага расположены несколько отдельно стоящие Кауаи, Ниихау, Каула и Нихоа... А юго-восточная группа островов включает в себя Гавайи, который выглядит линкором во главе островной «эскадры», и тянущихся за ним Мауи, Кахулави, Молокаи, Ланаи и Оаху (где находится Гонолулу).

Глядя на карту Тихого океана, понимаешь, что стратегическая роль Гавайских островов исключительна. Они как бы специально поставлены для того, чтобы служить базой для ведущей тихоокеанской морской державы. И если бы Гавайи стали русскими, то у Рос-

сии появлялся бы прочный шанс таковой державой стать и навсегда ею остаться.

«Игра» тут стоила не то что свеч, а большего — серьезного политического риска и связанных с ним возможных осложнений.

В 1804 году на Сандвичах побывала «Нева» Лисянского, в 1816 году там был совершавший «кругосветку» наш Коцебу (он, к слову, считал, что Кук в своей гибели виноват сам)... Бывали там и другие русские моряки, с Гавайями поддерживала связь и РАК...

В 1804 году Крузенштерн и Лисянский подошли к архипелагу со стороны Маркизских островов вместе, но в виду его Лисянский с флагманом разделился и зашел на Сандвичи.

Крузенштерн торопился доставить в Японию посольство Резанова. А Лисянский направился к Овиги (так он именует остров Гавайи). Тогда русские и познакомились впервые с «министрами» короля Томи-Оми, правителя Гавайских островов, — старым пройдохой, матросом-янки мистером Юнгом и янки Льюисом Джонсоном.

Тогда же Тамари — относительно самостоятельный король островов Кауаи (Отувай) и Ниихау (этот остров в русских документах именуется также Онегау и Онигу-Тамаури) — попросил Лисянского принять его в русское подданство.

Насчет того, кто и когда из русских моряков был на Сандвичах, разнобоя нет. У моряков — судовые журналы, а это — документ серьезный, подробный и обстоятельный.

История же неудачного политического русского «гавайского проекта» в разных источниках излагается, во-первых, скупо, а во-вторых — с разночтениями.

Поэтому вне сомнений тут лишь факт наличия идеи сделать Сандвичи русским владением, а также — факт ее краха.

Что же до того, кто первым сказал «Э-э-э...» и как развивались текущие события, сегодня установить вряд ли возможно — слишком много и тогда, и сегодня было желающих ситуацию замутить.

Но примерно все происходило так...

Уже к моменту появления на Сандвичах Лисянского один из влиятельных верховных вождей завершал создание на большинстве островов единого королевства. И воцарился в нем под именем

Камеамеа Первого (он же встречается в источниках под именами Тамаамаха, Гаммамея, Мамеамеа, Камехамеха, Камехаха, Ки'мре'маре, Тооме-Оме-о и, наконец, Томи-Оми).

Король Камеамеа был с королем Тамари (именуется также — Каумуалия, Томари, Тамарей) в конфликте, хотя формально Тамари от него все более зависел.

Судя по всему, Камеамеа лаптем щи не хлебал не только потому, что ни щей, ни лаптей в тропиках не водится, а потому, что личностью был незаурядной. Начал он править вначале на острове Гавайи — с 1789 года («Брокгауз и Ефрон» утверждает, правда, что королем он сделался «через четыре года после убийства Кука», а это вообще-то — год 1783-й).

К 1810 году Камеамеа завершил объединение всего архипелага и царствовал по 1819 год. А тридцать лет власти в первом поколении над горячими курчавыми головами — это не шутка. Недаром его иногда называли Петром Великим и Наполеоном Полинезии.

Есть портрет Камеамеа, сделанный неизвестным художником (возможно — М. Тихановым, бывавшим на Гавайях с судами РАК). На этом портрете король худощав, одет по-европейски и со вкусом — белоснежная рубашка, черный жилет, изящный черный галстук-завязка... Лицо умное, европейское, глубоко посаженные глаза смотрят внимательно и жестко, волевые губы крепко сжаты. На начисто пробритой голове с темени на лоб идет узкая, высотой сантиметра в три, полоса седых волос, торчащих «ежиком» — на манер современных «панков».

Во второй половине 10-х годов позапрошлого столетия вокруг Сандвичей разгорелись немалые страсти, в которых и оказался замешан этот король-«панк»...

Первым европейским кораблем, который он увидел, был корабль Кука. Вторым — американское судно «Колумбия» под командой первого невольного «кругосветчика» США капитана Роберта Грея. Грей шел от северо-западного берега Америки с грузом пушнины в китайский Кантон (в одном из источников его судно названо почему-то «китобойным») и в 1789 году наткнулся на цепь островов...

Ни первый, ни второй опыт общения с белыми особой радости

Камехамеха не доставил, но вот ружья белых и их суда ему понравились. Позднее, правда, он использовал и управленческий опыт белых, привлекая некоторых из них к своим делам, но под безусловное их влияние не подпадая.

Вначале же он смог обзавестись ружьями, поскольку янки были заинтересованы в ароматном гавайском сандаловом дереве, высоко ценимом в США и Китае, и были вынуждены пойти ему — еще не королю, а вождю — навстречу.

К слову, уже эта деталь доказывает ум Камеамеа и его натуру. Другой какой дурак позарился бы на бусы, виски, «сникерсы» и «памперсы»... А Камеамеа предпочел получить могучий фактор силы. К ружьям вскоре прибавился пусть и небольшой, но «настоящий» корабль. А уж управлять им гавайцев учить долго не пришлось.

Желание иметь свой корабль вождь высказал при посещении Гавайев экспедицией бывшего офицера Кука — Джорджа Ванкувера в марте 1791 года (француз Лаперуз был на Гавайях в 1786 году, что называется, мимоходом и высаживался лишь на Кауаи). Проводя тщательные съемки западного побережья Северной Америки от 30-го до 60-го градуса северной широты, Ванкувер заходил потом на Гавайи еще не раз.

Получив в придачу к ружьям и корабль, вождь начал добывать славу и верховную власть. А через десять лет он имел флот из двадцати пяти кораблей и прочное положение властителя островов.

Неглупо!

Правда, все это — ценой прогрессирующей вырубки сандаловых лесов, единственного предмета гавайского экспорта.

Кроме того, Гавайи постепенно становились базой для американских китобоев в тихоокеанских водах.

В 1804 году островитяне столкнулись уже с новым типом белых — с русскими. Да еще с такими славными нашими соотечественниками, как русские военные моряки! Да еще и под началом такого командира, каким был умница наш Юрий Федорович Лисянский.

Юрию Федоровичу шел тогда тридцать первый год. А в двадцать лет лейтенант Лисянский в числе двенадцати (по другим данным —

шестнадцати) лучших перспективных морских офицеров был направлен Екатериной на стажировку на английский флот — волонтером. Вместе, к слову, с Крузенштерном.

Был он на чужбине пять годков... Сделал несколько кампаний, воевал с французами, был ранен в голову, ходил к Северной Америке и в Ост-Индию, огибал южную оконечность Африки — мыс Доброй Надежды, некоторое время жил в Филадельфии.

И полностью сохранил при этом душу русскую, а характер — счастливый.

Если не ко времени визита Лисянского в 1804 году, то позднее Камеамеа, как я могу предполагать, понял, что против белых ему не выстоять. Логичное решение — войти с какими-то белыми в прочный политический союз.

Но с какими? Чью руку выбрать?

Руку Англии Кука, нарвавшегося на копья островитян, и английских прощелыг-авантюристов, услугами которых он пользовался?

Лапу Штатов бесцеремонного Грея, норовившего урвать побольше выгоды, и еще более бесцеремонных китобоев?

Или десницу России Лисянского — доброго и уважительного, исполненного непоказного благородства, с курчавинкой в волосах, с немного вывернутыми губами, делающими его чуть похожим на островитянина?

Король, как я уже говорил, глупцом не был. Но и влияние янки усиливалось.

Поэтому, хотя Камеамеа и попытался не раз заручиться покровительством русских, о непосредственном переходе в подданные русского императора не заикался. Впрочем, надо полагать, что при нашем умном к этому делу подходе все могло быть и иначе.

Зато о русском подданстве подумывал король Тамари-Каумуамия...

В КОНЦЕ 1808 года Баранов отправляет на Гавайи 14-пушечный шлюп «Нева» под командой лейтенанта Леонтия Гагемейстера (с этим морским офицером мы еще познакомимся ближе) — на зимовку. Одновременно Гагемейстер должен был проводить обычные исследования.

Уйдя из Ново-Архангельска 10 ноября 1808 года, «Нева» пришла на Сандвичи-Гавайи в начале января 1809 года, и там Гагемейстеру удалось установить с Камеамеа неплохие отношения. Камеамеа и принял его радушно, и пообещал выделить землю под русское поселение.

Удивительного и неожиданного тут ничего не было. Еще Резанов в письме Румянцеву от 17 (29) июня 1806 года сообщал:

«Король Сандвичевых островов Тооме-Оме-о предложил г. Баранову дружбу свою... Купил до 15 одномачтовых судов... а ныне купил у американцев трехмачтовое судно... Тооме-Оме-о хочет быть в Ново-Архангельске. Положив основание торгу, он обещает возить сюда произведения свои в плодах хлебного дерева, кокосах, таре, древесных веревках, свиньях и хлебе... а получать отсюда тики, холсты, железо и лес для кораблестроения...»

Вот так!

Очевидно, Резанов имел в виду то первое торговое соглашение РАК с Камеамеа, которое заключил с ним в 1806 году мореход РАК Сисой Слободчиков, пришедший на остров Оаху на шхуне «Николай»...

А 18 июня 1809 года Гагемейстер уже с Камчатки отправил министру коммерции Румянцеву рапорт с планом организации на Гавайях сельскохозяйственной колонии для снабжения продовольствием Русской Америки. Он считал, что на первое время хватит одной крепостной башни-блокгауза, двух десятков русских и одной пушки... Интересно, что через десять лет РАК в своей «гавайской» инструкции от 12 (24) августа 1819 года тому же Гагемейстеру высказывала ту же идею: «Всего лучше для первого случая... построить в выгодном месте здание в виде обширной башни, которую, чтоб островитяне и другие имели в должном уважении, снабдить несколькими пушками...»

5 ноября 1809 года Главное правление РАК обратилось с таким предложением к самому царю, но основание русской колонии на Гавайях сочли авантюрой. И хотя, напротив, отказ от идеи был геополитическим идиотизмом, столичные англосаксонские и масонские «кроты» явно убеждали Александра в обратном, и — как видим — убедили.

Тем не менее Камеамеа к русским относился в целом лояльно (хотя противодействие этому со стороны его «министров»-янки и просто янки было огромное!). Достаточно сказать, что он подарил Баранову земельные владения, и состарившийся Баранов, готовясь отойти от дел в 1818 году, не исключал мысли поселиться на Гавайях.

Итак, русские на островах постоянной базы не имели и появлялись там периодически. Янки были у Камеамеа под боком — в советниках. А американские капитаны и торговцы-«бостонцы» толклись на Гавайях постоянно.

Островные же короли были людьми достаточно капризными. К тому же их постоянно и целенаправленно подзуживали против русских. Так, во время англо-американской войны, в 1813 году, капитан корабля Американской меховой компании Астора (и о ней в свое время будет сказано) — янки Уильям Хант отплатил Баранову за укрытие от англичан в Ново-Архангельске тем, что, объявившись потом на Сандвичах, оклеветал русских перед Камеамеа. И тот перестал доверять им и Баранову лично...

Не был последователен и Тамари (в 1821 году в одном из документов РАК говорилось об «известном его диком непостоянстве»).

Поэтому «гавайская» русская политика должна была проводиться очень аккуратно и кропотливо — при постоянном наращивании нашего присутствия там. И, конечно же, раз какие-то виды уже обозначились, эту политику надо было проводить по-державному, то есть силами державы.

А проводилась она, по сути, лишь силами РАК...

И вдруг ситуация приобрела обвальный характер... В 1815 году Баранов отправляет на Сандвичевы острова экспедицию во главе с агентом-комиссионером РАК доктором Егором Николаевичем Шеффером.

В то время Сандвичи были уже достаточно централизованы. Да и — сильны. Уже Кук число островитян оценивал в 200 тысяч человек, и при всей своей приблизительности эта цифра уважение внушает.

Бывший судовой врач, родом из Баварии, Георг Антон (Егор

Николаевич) Шеффер родился в 1779 году и был на русской службе с 1809 года, а на службе в РАК — с 1813 года.

Ближайшей его задачей определялось улаживание конфликта с погибшим у берегов Отувая (Кауаи) компанейского корабля «Беринг». Груз на сумму в 20 тысяч пиастров был «спасен» подданными короля Тамари. История эта темная — скорее всего капитан корабля Беннет (янки на службе РАК) намеренно посадил «Беринг» на камни в расчете именно на «спасение»-разграбление и свою долю после этого.

В донесении Шеффера от августа 1816 года и в записке РАК на имя министра иностранных дел Нессельроде от января 1818 года (составленной по донесениям того же Шеффера) суть событий излагается несколько разно, но в целом получается вот что...

Шеффер вначале пристал к главному острову короля Камеамеа-Томи-Оми — Гавайи (Овиги, Овеиги)...

Баранов послал Камеамеа с Шеффером большую серебряную медаль на «владимирской» ленте из числа тех, которые ему привез еще Резанов. Но король принял посланца Баранова так, что тот «находился даже в опасности потерять жизнь»... Причина была все в том же — в «подущении (науськивании. — С.К.) живущих при нем иностранцев»...

Помог случай — король серьезно заболел «грудной болезнью», и Шеффер вылечил его, а заодно еще и его любимую жену Качуману.

Все сразу же изменилось: король обещал помочь уладить проблемы с грузом «Беринга», воздействуя на Тамари, подарил Шефферу «на своем острове людей и землю для оседлости в вечное владение» и построил для него три дома.

Тем временем подошли еще два компанейских судна, и Шеффер отправился на Отувай к Тамари. Тут все тоже было улажено быстро — Тамари честно и простодушно признался, что его подстрекал «первый министр»...

Но это было не все!

Шеффер, как он сам доносил в августе 1816 года, имел поручение Баранова «устроить на Сандвичевых островах факторию».

С Камеамеа этот план уже не проходил, как сообщал Шеффер, «король Тамаамаха, действиями которого руководил старый анг-

лийский (на самом деле янки. — С.К.) матрос Д. Юнг и несколько американцев, решительно отклонил это предложение».

Зато, как далее писал Шеффер, «король Отувая Тамари не только разрешил создать русскую факторию, но даже сам попросил покровительства русского императора и самым торжественным образом в форме письменного акта вручил верховное главенство над своим островом Его величеству российскому императору Александру Павловичу...».

Все это полностью согласовалось с прямой барановской рекомендацией Шефферу «остров тот Атувай взять именем государя нашего императора всероссийского во владение под державу его».

Между прочим, зная это, не понимаешь, почему знаток проблемы академик Болховитинов пишет об «авантюре доктора Шеффера» — ведь Шеффер действовал в рамках инструкций Баранова, причем инструкции эти были да — смелыми и дерзкими, но — державно дерзкими. И отнюдь не авантюрными.

Ведь идея насчет «русских» Сандвичей была вполне в духе барановского патрона Шелихова, уже в конце XVIII века готового распространить сферу российских интересов до самых Филиппин! И Резанов думал о том же...

Получилось все весьма торжественно. Главное правление РАК 19 (31) января 1818 года сообщало министру иностранных дел Нессельроде со слов лейтенанта Якова Аникиевича Подушкина, командира компанейского корабля «Открытие» и ближайшего помощника Баранова:

«Сие событие сопровождено было следующим торжеством: 21 мая 1816 года король на шканцах (самое почетное место в средней части палубы, где проводятся парады и смотры. — С.К.) корабля Открытия, вручив доктору Шефферу оный акт покорения, испросил себе, в вящее удостоверение своей покорности, флаг того корабля и мундир... Подушкина со всем прибором и потом отправился к себе на берег при салюте с корабля семью выстрелами из пушек. Когда прибыл он на берег, то флаг немедленно выставил на приготовленном месте при 14 выстрелах из пушек, там же поставленных, причем собранный вокруг короля народ, коему он сие покорение объявил, кричал ура! На другой день король пригласил

доктора Шеффера и лейтенанта Подушкина к своему столу и встретил их пред домом своим и со всею своею фамилиею. 30 отборных человек составляли его гвардию и стояли в параде, а всего народа было до 1000 человек. За столом сидели одни мужчины, а женщины удалились. Вместо музыки били в барабан. Король предложил тост за здравие государя императора при громе пушек и ура, потом пит тост и за его здоровье».

Был подписан и «коммерческий акт». Русские получали право беспрепятственно учреждать фактории и иметь плантации во владениях Тамари. Король обязывался торговать сандаловым деревом только с РАК, а с американцами «никакой торговли не иметь».

Баранову Тамари «подарил заочно... в звании первого своего чифа (министра) на вечные времена королевскую деревню... на острове Овагу и на то вручил доктору Шефферу особый акт»...

В своем письме от августа 1816 года Шеффер писал Главному правлению РАК в Петербург:

«Может быть е. в-во император пришлет на Тихий океан один фрегат, который... будет представлять большое значение для Российской империи».

Это было более чем настоятельно — янки просто взбеленились! В сентябре 1816 года американские капитаны попытались спустить русский флаг в селении Ваимеа. Русских там не было — отпор янки дали сами островитяне, и над островом Кауаи по-прежнему развевался русский флаг!

А янки предпринимали провокацию за провокацией. Причем это были чисто частные, не поддержанные официально «инициативы». Говоря попросту, это были разбой и пиратство.

Всполошились и в Европе — в газетах появились сенсационные сообщения о русских на Гавайях. Янки там — это для «европ» допустимо... Но вот ваньки... Ну разве они имеют право на этакое?

ДО РОССИИ донесение Шеффера добралось только в августе 1817 года, и Главное правление РАК 17 (29) августа направило Нессельроде соответствующую записку.

Нессельроде реагировал. И для Нессельроде — достаточно

оперативно. Уже 29 августа (10 сентября) в Лондон ушло предписание русскому послу графу Христофору Андреевичу Ливену «собрать точные сведения о существующих отношениях между Сандвичевыми островами и между ними и другими государствами, а также удостовериться, пользуются ли два острова из этого архипелага — Отувай и Онегау независимостью, достаточно широко признанной для того, чтобы правитель их мог заявить о своем подчинении России, а императорское правительство — принять его, не подавая повода к оправданным протестам».

Ответная депеша Ливена помечена 15 (27) ноября 1817 года... Он собирал сведения аккуратно и осторожно, и вот его основные выводы:

«1. Сандвичевы острова с момента их открытия капитаном Куком в 1778 году и до настоящего времени постоянно пользовались полной политической независимостью.

2. Никакая европейская держава до сих пор не требовала установления над этими островами своего владения.

3. Если бы даже право на владение девятью островами, объединенными в настоящее время под властью короля Камеамеа, было признано за Англией, как за государством-первооткрывателем и в результате добровольного подчинения ей упомянутого короля, то это право никоим образом не распространялось бы на острова Отувай и Онегау, которые сохранили свою первоначальную независимость.

4. Следовательно, Россия, принимая предложение их правителя о подчинении ей этих двух островов, не нанесет ущерба правам какой бы то ни было морской державы».

Ливен считал также, что постоянные русские поселения на Сандвичах были бы полезны для торговых сделок РАК.

ПОКА шла дипломатическая переписка, янки практически сорвали планы русского баварца и почти разрушили результаты его усилий. Англосаксонские моряки на службе РАК изменили, а янки на Гавайях заявили Тамари, что США воюют с Россией. И если Тамари не прогонит русских с Отувая и не спустит русский флаг, то к

острову придет пять американских кораблей и Тамари с его подданными перебьют.

Шеффер пытался сопротивляться, но тактически янки оказались сильнее и своего добились — Шефферу и его товарищам едва удалось уйти от все более нагло ведущих себя американских капитанов.

В России об этом пока что еще не знали. И, надо сказать, что Главное правление РАК в помянутой выше записке от 19 (31) января 1818 года Нессельроде деятельность доктора Шеффера не осуждало (Компания только сетовала на то, что Шеффер обещал Тамари военную помощь против Камеамеа).

Напротив, писалось, что «Правление Компании подносит при сем на усмотрение Вашего сиятельства историческое, климатическое и статистическое сведение о Сандвичевых островах... из которого явствует, что все они совершенно свободны от влияния европейских держав»...

РАК повторяла выводы Ливена — что делает Ливену честь! Именно так, потому что записка РАК основывалась на сведениях таких наблюдательных людей, как Леонтий Гагемейстер и Василий Берх (оба этих имени нам на этих страницах уже встречались и еще встретятся).

Суть записки РАК о Сандвичах я мог бы передать своими словами, то есть более удобным для восприятия современным языком, но лучше я дам возможность читателю очередной раз познакомиться с точным текстом давнего документа:

«Естли бы из купы Сандвичевых островов имела Россия хотя бы один себе принадлежащим, то суда наши, обуреваемые противными ветрами, могли спускаться к оным со всею благонадежностью и, проводя в теплом, приятном и изобильном для пропитания климате зимние месяцы, прибыли бы к месту назначения благоприятным весенним временем. Равным образом и отсель кругом света идущие суда, особенно же как государю императору благоугодно ныне, чтобы каждый год ходил отсель кругом света один казенный фрегат, когда обогнут Горный мыс, не имеют нигде до самой Камчатки иного на долговременном пути своем собственного пристанища для роздыха и поправления, как токмо на северо-западе холодную нашу колонию на острове Баранове, куда должно нарочито и в сторону склоняться, или, как и все почти мореплаватели, идущие из Европы к северо-западным берегам Америки, по необходимости приставать к помянутым Сандвичевым островам, лежащим почти на самом пути».

РАК просила Нессельроде довести все изложенное до императора.

То есть сама по себе инициатива Шеффера всеми, разбирающимися в сути проблемы, отнюдь не расценивалась в реальном масштабе времени как авантюра или нечто несуразное. Лишь позднее, когда на проекте царь проставил «вето», всех собак повесили на доктора.

А пока департаментские колеса МИДа только начинали раскручиваться... И 24 февраля (8 марта) 1818 года Нессельроде уведомил министра внутренних дел Козодавлева:

«Государь император изволит полагать, что приобретение сих островов и добровольное их поступление в его покровительство не только не может принесть России никакой существенной пользы, но, напротив, во многих отношениях сопряжено с весьма важными неудобствами...»

На оригинале была помета царя: «Быть по сему»...

Осип Петрович Козодавлев ни в чем особо плохом в русской истории не замечен и отмечен там скорее положительно, чем никак. Однако яркостью и — уж тем более — самостоятельностью характера он не отличался, да и широкого государственного ума не имел.

Он просто «оттранслировал» сообщение Нессельроде в Главное правление РАК и тем ограничился... Не думаю, что лично он специально приурочил отправку письма в правление РАК именно к 13 марта русского стиля. Но это важное письмо датировано именно 13-м числом...

Да, активность проявляла другая сторона — антирусская. Так, граф Яков Осипович Ламберт, фигура темная, в то время — управляющий Государственной комиссией погашения долгов, позднее— директор департамента внешней торговли, заявил, что «России вследствие ее географического положения не предначертано большое развитие ее морских сил».

Ну, а о Нессельроде я уже и не говорю...

В своей «Истории Русской Америки» издания 1799 года (я об этом удивительном труде еще буду говорить не раз) академик Болховитинов утверждает, что основную роль в принятии отрицательного решения сыграл МИД, и это так. Но с чего он взял, что это решение учитывало «соображения, изложенные в записке Х.А. Ливена»? Ведь Ливен писал вообще-то об обратном!

ОСТАВАЛОСЬ решить — что делать с торжественно подписанным на шканцах «Открытия» актом «покорения»?

Ведь в записке РАК от 19 (31) января 1818 года были и такие строки:

«Ныне Правление Компании получило... оригинальный акт короля Тамари чрез управляющего российскими в Америке колониями коллежского советника и кавалера Баранова, который имеет счастье представить Вашему сиятельству для поднесения оного Его императорскому величеству».

А теперь этот документ превращался в неудобную бумажку. И 26 марта (7 апреля) 1818 года Совет РАК постановил:

«Принимая к исполнению решение Его императорского величества отклонить прошение короля Тамари о присоединении Сандвичевых островов к России, Совет поручает Правлению Российско-Американской компании вернуть королю акт...».

Там же было сказано, что Шеффера надо отозвать (его на Сандвичах уже и так не было), а приобретенные им фактории и земельные участки сохранить, укрепляя с островами торговые связи.

Увы, отступив раз, Россия и РАК вскоре потеряли на Сандвичах все...

Как я уже сказал, тактически русские из владений Тамари оказались изгнанными. Но мы же могли туда и вернуться — с развернутыми знаменами, с парой-тройкой фрегатов и в громе пушечных салютов!

Если бы царь принял акт Тамари, то с точки зрения международного права русские фрегаты пришли бы в русские владения. А противостояли бы там нашим корабельным пушкам лишь международные бандиты — капитаны-янки, никакого официального государственного статуса не имеющие.

Видя русский флаг в дыму салюта сотни пушек, Тамари наверняка «вспомнил» бы, что это —флаг «свой». И любые действия янки после этого могли пресекаться военной силой — мы были бы в своем праве! Имея на руках подлинный документ от Тамари, мы могли действовать жестко и смело!

Более того. Такие действия могли быстро изменить и взгляды самого Камеамеа-Томи-Оми! Он ведь, повторяю, глупцом не был!

Да, все это было возможным и было вполне в духе Баранова: раз торговля с Сандвичами идет, пора идти и на большее. Тем более что новая инициатива, нашедшая понимание у Тамари, скорее всего не очень шла вразрез и с желаниями Камеамеа... Янки на него тогда уже усиленно давили, да и собственные подданные Камеамеа относительно соблазна «сникерсов» и «памперсов» столетия оказывались намного слабее их монарха...

Так что есть, есть основания полагать, что Камеамеа всерьез рассчитывал получить у России поддержку против англо-американского напора и интриг разного рода авантюристов.

И уж не знаю, почему один из литературных источников начала XX века аттестует «притязания» Шеффера — подобно академику Болховитинову — как «безрассудные», хотя гавайский король вполне официально обратился в Петербург с просьбой о подданстве. И ее в Петербурге официально же рассматривали.

Другое дело, что Александр ее отклонил.

А ВЕДЬ планы «архангельского мужика» Баранова по превращению Сандвичей в зону русских интересов были отнюдь не беспочвенными мечтаниями... Тем более что РАК с ними, повторяю, уже и подторговывала.

Да, основания для планов были... Но вот что написал в 1999 году бывший советский «член-кор», а ныне — россиянский академик Болховитинов: «Современному читателю решение Александра I может показаться совершенно неожиданным... и даже нелепым. Как

могло случиться, что царское правительство категорически отказалось от приобретения тихоокеанской жемчужины?»

А дальше — вместо того чтобы действительно удивиться и хотя бы кратко остановиться на антирусской сущности Нессельроде и его рекомендаций царю — Болховитинов невнятно объясняет это необъяснимое решение «принципом легитимизма, которому строго следовало царское правительство», и описывает ситуацию, то и дело злорадствуя по поводу неудачи Шеффера, зато — ничуть не возмущаясь подлостью янки.

Шеффер же был настойчив и, добравшись до Европы в конце июля 1818 года, пытался лично вручить царю, находившемуся на очередном «священном» конгрессе в Аахене, «Мемуар о Сандвичевых островах».

Он предлагал отправить на Сандвичи два фрегата и заявлял, что готов «отважить... жизнь для блага человечества и пользы России».

Шеффер тут расставил акценты очень верно. Русские Сандвичи были бы полезны не только России, но и работали бы на благо всего человечества, потому что долго быть «бесхозными» они не могли, а прибирали их постепенно к рукам янки. В составе же США Гавайи могли нести человечеству только дополнительную стратегическую угрозу.

Но до царя Шеффера не допустили, хотя он и вручил свой мемуар как Нессельроде, так и второму руководителю МИДа — Каподистрии.

Нессельроде копию мемуара направил из европейского Аахена в Петербург 13 ноября 1818 года по европейскому стилю... Опять почему-то — тринадцатого...

Впрочем, все было уже решено... В 1819 году Шеффер навсегда покинул Россию и поселился в Бразилии.

В том же году, скажу сразу, скончался и Баранов...

ВОТ возможный ход мысли Баранова и Шеффера...

Сандвичи-Гавайи находятся на расстоянии от США в почти четыре тысячи километров. Но это — от западных их берегов. Это по карте — четыре тысячи прямого морского пути.

Однако в то время на западном побережье у США мало-мальски серьезных баз и портов не было. Собственно, те пустынные места, где в конце XVIII века плавал Джордж Ванкувер, где капитан-промысловик Грей бил песцов, и под юрисдикцией США тогда еще не были. И места эти во времена капитана Грея были такими же, по сути, пустынными, как и во времена капитана Ванкувера (они и сейчас не очень-то населены).

А знаменитая «река Запада», впадающая в океан и названная Греем по имени его судна «Колумбия», долгое время была для американцев загадкой... Они долгое время и пути к ней через континент не знали.

Поэтому добираться до Гавайев янки тогда надо было вокруг мыса Горн, а это путь удлиняет в разы!

На карте Гавайи от России находятся вдвое дальше, чем от современных США. Ну и что! Во-первых, английская Австралия была от Англии и еще дальше. Или, скажем, по сей день французский архипелаг Кергелен — от Франции.

Главное же, в то время от Русской Америки и даже от Камчатки до Сандвичей русским было добраться проще, чем американцам из Бостона до Гавайев!

Бурное развитие западного побережья США, рост Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, калифорнийские лихорадки и последующее процветание — это все уже конец XIX века.

А получить на Гавайях верховные права, вполне состоятельные в рамках международного права, Россия могла в начале XIX века. Историческая дистанция в полсотни лет невелика, политическая же — огромного размера!

В XX веке США разместили на Гавайях свою военно-морскую базу. Ее название сейчас знают даже те, кто с морской историей и вовсе не знаком. Это — Пирл-Харбор.

А ведь на его месте могла быть та незамерзающая база русского флота, которую Россия так бездарно искала на излете XIX века на Дальнем Востоке, доискавшись в результате до бездарной Русско-японской войны!

Мог, мог быть на месте американского Пирл-Харбора русский

гавайский Форт-Артур! И — без судьбы маньчжурского Порт-Артура...

Так что замысел у Шеффера и Баранова был геополитически богатым, человечески смелым и русскому имени честь составлял.

Вот бы такую дерзость и широту замысла — да тем, кто сидел на российском престоле.

Но Александр Андреевич Баранов — не Александр Павлович Романов. А вот последний-то иметь в своем подданстве новых подданных не пожелал. Да и надломлен он уже в то время был. И надлом этот душевный усиливался. Мы еще об этом надломе узнаем больше, потому что он связан с темой нашего повествования.

И весь проект, увы, свернулся, чему еще и янки активно поспособствовали. Их русские «гавайские» планы не устраивали ни с какого боку.

Немного ружей, побольше спирта, в пропорции — умеренные суммы золотых долларов... И сторонникам «русской ориентации» с полного размаху дали по их белоснежным островитянским зубам.

Камеамеа Первого 8 мая 1819 года убили...

Агента РАК Шеффера с островов изгнали... Построенный им «Русский форт» перешел во владение нового гавайского короля — Камехамеха Второго.

Тамари-Каумуали доставили на остров Гавайи — в почетный плен.

А через год на пока еще вольные Сандвичи уже беспрепятственно хлынули американские китобои, прибыли первые американские миссионеры и первый консульский агент США. Сандвичевы острова начинали именовать теперь уже Гавайскими...

Сын покойного короля, Камеамеа Второй, пошел не в отца... Постепенно уступая Америке, он в 1823 году отправился с супругой приобщиться к цивилизации в Англию, где и умер, как пишут, от вполне благопристойной европейской болезни кори.

Внук покойного короля, Камеамеа Третий, правил, как и дед, тридцать лет. Но правил далеко не как дед, ибо им уже вовсю правила Америка.

Все шло своим чередом... В 1834 году появились первые, учрежденные янки, газеты... В 1840-м была принята написанная ими

конституция... В 1848-м произошел «великий передел», узаконивший на островах частную собственность и иностранное землевладение...

Ну, эта история и нам теперь знакома...

Последний царствующий потомок несостоявшегося российского царственного подданного — Камеамеа Пятый скончался в 1872 году, успев учредить «орден Камеамеа» — эмалевый крест на муаровой ленте. В то время царство китобоев уже сменялось царством сахарных плантаторов, естественно — американских...

Логический конец наступил в конце века... Еще в 1892 году только начавший выходить в России энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в статье «Гавайские острова» сообщал, что там царствует королева Лилиуока (Лилиуокалани), вдова американца Джона Доминиса, «губернатора» острова Оаху. А в 1893 году американские плантаторы организовали переворот и при поддержке десанта с американского крейсера свергли королеву-вдову (по совместительству — еще и автора неофициального гавайского гимна с нежно-цветочным названием «Алоха Оэ», воспетого Джеком Лондоном в одноименной новелле).

На свою беду, Лилиуока — под влиянием националистических кругов — вознамерилась вдруг отменить «демократическую» «конституцию», ограничить американское влияние, и... И финал был запрограммирован уже тем, что в то время на Соединенные Штаты приходился 91 процент гавайской торговли.

А потом «повстанцы» объявили о присоединении к США. И вот ведь что, уважаемый читатель, интересно... Ну, не стервецы ли американские политиканы испокон веков! Ты что же думаешь! США тоже не приняли острова в свое подданство — президент-лицемер Кливленд от аннексии «отказался».

«Повстанцев», однако, это не смутило, и 4 июля 1894 года они провозгласили «Гавайскую республику». Заметим — 4 июля, то есть в День провозглашения независимости США.

Да здравствует демократия!

Лишь в ходе испано-американской войны 1898 года была «милостиво» принята совместная резолюция конгресса об аннексии, и

США «вступили во владение» теми Гавайями, которыми распоряжались уже более полувека... Перед зданием суда в административном центре Гавайев — Гонолулу поставили бронзовую статую Камеамеа Первого...

А еще говорят о «лростодушии и прямоте» стопроцентного американца. Да ведь этаким фокусам и иезуиты позавидовали бы!

К тому времени потомки подданных Камеамеа Первого были на островах в абсолютном меньшинстве, потому что тоже уже более полувека вымирали, а американцы для работы на сахарных плантациях откуда только и кого только на Гавайи не ввозили: и китайцев, и японцев, и португальцев...

Классик немецкой литературы и естествоиспытатель Адальберт фон Шамиссо, попавший на Сандвичи в 1816 году с русским бригом «Рюрик» под командой Коцебу как ботаник экспедиции, утверждал: «Если какая-нибудь иностранная держава вздумала бы овладеть сими островами, то для соделания такового предприятия ничтожным не нужно бы ни завистливой бдительности американцев, присвоивших себе почти исключительно торговлю на сих морях, ни же надежного покровительства Англии... Народ сей не покоряется иностранцам, он же слишком силен, слишком многочислен и слишком любит войну, чтобы возможно было истребить оный».

Не знаю, успело ли добраться мнение Шамиссо до Нессельроде вовремя, но позднее на него в России ссылались. Даром что автор «Петера Шлемиля» о третьем — русском варианте почему-то умолчал (хотя точно о нем знал!), а пророком оказался никудышным.

В начале 90-х годов XIX века на других островах Южных морей — Самоа, раздираемых между США, Англией и Германией, жил, постепенно умирая, автор знаменитого «Острова сокровищ», английский писатель Роберт Льюис Стивенсон со своей женой Фанни.

Они не раз странствовали по Океании — фотография Стивенсона, сидящего в кресле рядом с гавайским «королем» Калакуа, служила ему визитной карточкой при его знакомстве с другими тихоокеанскими вождями. Однако окончательно осел писатель-романтик в Ваилиме, на Самоа.

Картина властвования там белого человека ничуть не отличалась от гавайской, и 17 июля 1893 года Фанни записала в дневнике: «Когда я гляжу на этих белых, стоящих во главе правительства, и не могу решить, кто из них больший негодяй, у меня, у женщины, сердце горит от стыда и ярости, и я готова на любое безумство».

Запись относится ко времени краха борьбы за независимость своего рода «самоанского Камеамеа» — вождя Матаафы. Он был другом Стивенсона, и тот, чтобы оправиться после потрясения от поражения Матаафы, в октябре 1893 года отправился на Гавайи.

А там, как пишет один из биографов Стивенсона, он «столкнулся с еще одним проявлением империалистической колониальной политики: за несколько месяцев до его приезда поселенцы-янки под руководством посланника США и при активной поддержке американских военных моряков свергли гавайскую королеву Лилиуокалани, создали марионеточную «республику» и сразу же обратились в Вашингтон с «просьбой» присоединить ее к. Соединенным Штатам»...

О сути гавайской «революции» мы знаем, а комментарием к ней может быть «тихоокеанская» дневниковая запись Стивенсона в начале последнего года его жизни — 1894-го... В январе этого года было написано вот что:

«Невозможно здесь жить и не чувствовать очень болезненно последствий чудовищного хозяйствования белых... А чего стоит их стремление расширить свой крошечный авторитет и смаковать его как бокал бесценного вина!.. Самое удивительное, что внутри у них больше ничего нет... Ни настоящего чувства долга, ни настоящего понимания вещей, ни даже желания понять, никакого стремления пополнить свои знания. Для этих людей нет большего оскорбления, чем попытка сообщить им какие-то сведения; хотя эти сведения, несомненно, прибавят что-то к их собственным».

Как эти слова неприменимы к Александру Баранову, к Ивану Кускову...

Да и — к их соотечественникам, преемникам в управлении Русской Америкой... И — ярким, и даже — неярким.

Тропики, океанический прибой, южные созвездия — для русского человека это все невозможная экзотика. А ведь все могло быть иначе...

Рассказы Южного моря в исполнении романтических англосаксов Стивенсона и Джека Лондона, написанные в конце XIX и в начале XX века, могли бы тогда и не состояться... А точнее — могли быть совсем иными...

Сандвичевы-Гавайские острова в качестве ее заморского владения были бы нужны России прежде всего как база тихоокеанской торговли и база флота — торгового и военно-морского.

И мы могли бы иметь ее, не входя в конфликт с островитянами, а при этом — сохраняя и самих островитян-аборигенов, которые при англосаксах просто вымерли...

Естественной национальной задачей России было выйти на свои естественные геополитические границы, дальше уже не продвигаясь. На востоке такой границей стала Русская Америка, но удержать этот рубеж, выйдя на него, было непросто.

Русские Сандвичи могли стать в этом отношении случаем для России геополитически и политически уникальным! Уникальным потому, что Россия могла решиться на такое далекое приобретение, не противореча концепции естественных геополитических границ.

Русские Сандвичи-Гавайи подкрепили бы Русскую Америку. А Русская Америка подкрепила бы Гавайи и как русский форпост, и как самобытное явление жизни южных морей планеты...

Хотя что уж тут нам по Сандвичам-Гавайям горевать! Монархический Петербург упустил их еще в конце десятых годов позапрошлого столетия.

А через полвека он упустил и саму Русскую Америку.

Эх, Александр Андреич, ну почему ты не Александром Палычем родился!

«РУССКИЕ» Сандвичи были одним из последних проектов Баранова. Как мы уже знаем, в 1818 году Александр Андреевич получил долгожданную отставку. Свою роль сыграли и интриги против него.

Он колебался — ехать ли в Россию, остаться ли навсегда в Ново-Архангельске или поселиться на Гавайях, что для иззябших на

севере костей было бы нелишним. Да и ситуацию там можно было понять уже изнутри...

В Ново-Архангельске тогда было два русских корабля, вскоре отправлявшихся в обратный путь в Кронштадт, — компанейский «Кутузов» и военный шлюп «Камчатка» под командой капитана 2 ранга Головнина. Головнин и уговорил Баранова возвращаться.

27 ноября 1818 года на компанейском судне РАК «Кутузов» под командой Гагемеистера Александр Андреевич отплывал в Россию. Провожала его вся колония и даже тлинкиты-колоши. Одному из индейских вождей — старому другу, Баранов подарил свою кольчугу.

Во время этого плавания, уже в 1819 году, в Зондском проливе у острова Явы в виду Батавии (Джакарты) ему стало плохо, и 16 апреля он скончался.

Тело его, по морскому обычаю, было опущено в воду...