Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

Глава 2. Эпоха Григория Шелихова, ее «подколодные» «камни» и «Предтеча» Франсиско де Миранда

Григорий Шелихов родился в 1747 году в местах донельзя русских и донельзя сухопутных — в городе Рыльске Курской губернии. Разбирался в мехах — ими торговал отец.

В 1773 году, в двадцать шесть лет, Шелихов поступает на службу к иркутскому купцу Ивану Голикову, а через два года, уже как его компаньон, организует с ним и его племянником Михаилом купеческую компанию для пушного и зверобойного промысла в Тихом океане и на Аляске.

Капитан Кук Аляску тогда еще и в подзорную трубу не видал...

Через шесть лет, в августе 1781 года, Шелихов и Голиковы учреждают прообраз будущей Российско-Американской компании — Северо-Восточную компанию. Затем Григорий переезжает из Иркутска в Охотск, строит три галиота (флагман — «Три святителя») и вместе с женой, двумя детьми и двумя сотнями работных людей отправляется на Аляску.

Его «шелехиада» длилась пять лет... Он бороздит Бобровое-Берингово море, промышляет зверя, организует исследования — от Алеут до Курил, в 1784 году ставит на острове Кадьяк первое постоянное русское поселение на американской земле, обучает местных жителей ремеслам и земледелию...

В 1786 году его люди ставят крепости на острове Афогнак у юго-восточных берегов Аляски и на аляскинском полуострове Кенай.

А в 1789 году по его приказу границы Русской Америки обозначаются пятнадцатью металлическими знаками...

Державин назвал Григория Ивановича русским Колумбом. Что ж — по заслугам и по значению!

Собственно, Шелихов реализовывал программу Ломоносова, хотя и вряд ли был с ней знаком. Он не просто «срывает деньгу», не противопоставляет промысловую и колонизаторскую деятельность деятельности исследовательской и цивилизаторской, а проводит их в единой связке. Он даже разрабатывает план деятельности миссионерской. Позднее этот план будет реализован православными монахами, и — весьма успешно. Православных на Аляске есть немало даже в XXI веке.

Кто-то может заметить, что примерно так, как Григорий Иванович, поступали и голландские, и английские негоцианты. Так, да не так! Европейцами двигала в первую очередь корысть, ну и уж во вторую — национальная спесь.

Шелихов радел о пользе государства, и двигала им — в первую голову — национальная гордость.

Разница, думаю, есть...

Вот передо мной его портрет... Умный, внимательный и одновременно открытый взгляд, красивое, интеллектуальное, располагающее к себе лицо, ладно сидящий европейский костюм, кружевной галстук, маленький парик.

Личность, натура заявлены вполне. И видно, кроме прочего, что, говоря языком современным, был Григорий Иванович «человеком команды». Да и могло ли быть иначе, если среди его сотрудников и сподвижников были такие выдающиеся организаторы, как Михаил Матвеевич Булдаков, Александр Андреевич Баранов, Николай Петрович Резанов? О всех них я потом расскажу.

А в морских соратниках у него были такие выдающиеся, опытные мореходы, как подштурман Гавриил Логинович Прибылов (его именем Шелихов назвал острова, Прибыловым открытые), как немного известный уже нам Герасим Григорьевич Измайлов...

В те же годы, когда в северной части Тихого океана трудился Шелихов, до нее добрался и Джеймс Кук. В своем дневнике 15 октября 1778 года он записал: «Вечером 14-го, когда я с мистером

Веббером был в индейском селении неподалеку от Самгунудхи (это -на алеутском острове Уналашка. — С.К.), здесь высадился русский, которого я счел главным среди своих соотечественников на этом и соседних островах. Его имя было Ерасим Грегорев Син Измайлов; он прибыл на каноэ, в котором было три человека, в сопровождении 20 или 30 одиночных каноэ».

У Кука был океанского класса «Резолюшн», а у Измайлова — каноэ. На каноэ через океан не ходят, но Кук-то был гостем, а Измайлов — хозяином, и хозяином радушным: снабдил гостя ценнейшими данными об этих водах, исправил ошибки на его картах, да еще и дал скопировать две русские карты Охотского и Берингова морей.

Я с удовольствием познакомлю читателя с извлечениями из «Рапорта в Камчатскую Большерецкую Канцелярию Штурманского ученика Герасима Измайлова» от 14 (25) октября 1778 года...

«По прибытии моем к здешним Алеутским островам, — докладывал Измайлов, —сего 1778 года, августа 14 числа, но по задолженности моей в реченной канцелярии должности к переписи здешних народов, имел я отбыть из гавани с острова Уналашки сентября 2-го числа на остров Умнак, Четырех сопок и протчие (это мимоходом брошенное «протчие» выделю особо — мол, чего там, дело обычное. — С.К.). А по прибытии моем, сентября 23 числа, прибыли на тот же остров Уналашку, и стали не в дальнем расстоянии от гавани моей, на полуношной стороне в бухту два пакет бота с острову Лондону, называются агличанами. А я, по исправлении своей должности, имел к ним прибыть в крайней скорости, а по прибытии находился трои суток, оказывая к ним ласковость и приветствие. Служил, что было собственного, притом приказал алеутам ясашным плательщикам, в бытность их промышлять рыбу и довольствовать...

На большем пакет боте, называемом Резулюшон, господин полковник называется Дем Кук, лейтенантов трое: первый — Жион Гор, второй — секунд Дем Скин, третей — Жион Вилимсын (Джон Гор, Джеймс Кинг и Джон Уильямсон. — С.К.); всего комплекту, что состоит на пакет боте 110 человек, в том числе все афицеры. На другом пакет боте, называемом Ескадре (это, естественно, — «Дис-

кавери». — С.К.), на нем командир в ранге маиора Чир Тлярк, лейтенантов двое: первый — пример Димск Борин, второй — секунд Жион Рикман (Чарльз Кларк, Джемс Барни и Джон Рикмен. — С.К.), всех числом на Ескадре 70 человек, в том числе и афицеры...»

Весь тон этого документа — предельно деловой и конкретный, и видно, что русские в районе Алеут и Аляски к тому времени обосновались уже прочно и, я бы сказал, рутинно... Жили-жили, не тужили. Вот и аглинские корабли пожаловали... Что же — хлеб-соль, а я ем, да свой!

Младшему сверстнику Шелихова (на два года моложе), воспитаннику «Иркутской навигацкой» школы Герасиму Григорьеву сыну Измайлову было тогда тридцать три года. В двадцать три он участвовал в экспедиции Креницына — Левашова, в двадцать шесть попал в плен к польскому ссыльному Морису Беньовскому. Тот поднял мятеж на Камчатке, захватил судно и бежал во Францию. До Франции было далековато, Измайлов там ничего не потерял, и кончилось тем, что поляк высадил его и камчадала Паранчина на пустынном берегу курильского острова Симушир. Однако Герасим не пропал, добрался до Сибири и вскоре опять ушел в море.

В 1788 году Измайлов и Дмитрий Иванович Бочаров на галиоте «Три святителя» завершили открытие северного берега залива Аляска от Кенайского полуострова до залива Якутат. По результатам съемки Бочаров составил карту «полуострова Алякса»... Тогда Аляску русские называли и так...

Вот кто был у Шелихова в товарищах и соратниках. С такими людьми можно было и горы сворачивать, и дел наворотить.

Они и сворачивали.

Планы Шелихова ширятся. Он уже и с Филиппинами готов торговать, тесня на рынках Тихого океана европейцев и янки... И ходатайствует перед Екатериной о беспроцентной ссуде в 200 тысяч рублей на 20 лет...

Словарь Брокгауза и Ефрона ложно сообщает, что Шелихов вместе с Иваном Куликовым эти деньги из Коммерц-коллегии получил вместе с похвальной грамотой.

В действительности же императрица отказала, сопроводив доклад Комиссии о коммерции рядом язвительных замечаний (мол,

просители займа напоминают ей того, «который слона хотел выучить говорить за тридцать лет» в расчете на то, что за такой срок умрет или слон, или он, или дающий деньги).

Историки считают, что отказала она потому, что резонно была не готова пойти на обострение тихоокеанской ситуации. Мол, хватало проблем в Европе. Шла война с Турцией, непросто было со Швецией.

К тому же в Америке английские колонии восстали против метрополии.

Что ж, возможно, историки и правы — в начале 1780 года, в связи с насильственными действиями английского флота по отношению к нейтральной торговле с североамериканскими колониями, Россия выдвинула принцип вооруженного нейтралитета и обратилась с соответствующей декларацией к Англии, Франции и Испании.

Франция и Испания признали его де-юре, Англия — де-факто. В1780—1783 годах с учетом этого принципа образовалась система союзных договоров России с Данией, Швецией, Голландией, Пруссией, Австрией, Португалией и Королевством обеих Сицилий.

Равновесие было неустойчиво, и историки утверждают, что Екатерина-де не захотела рисковать, а только наградила Шелихова и его компаньона Ивана Голикова золотыми медалями и шпагами.

Но вряд ли дело было только в политике, и вряд ли все действия женщины, даже на троне, можно и нужно объяснять государственным расчетом. В момент отказа Шелихову фаворитом Екатерины был ничтожный Дмитриев-Мамонов. А на носу у стареющей монархини был роман с не менее никчемным Платоном Зубовым. Ее былой державный масштаб постепенно усыхал до размеров спальни...

Еще впереди были взятие Очакова и Измаила, суворовские Фокшаны и победы Ушакова при Тендре и Калиакрии. Но это были всё дела, так сказать, налаженные, привычные. А к новому и рисковому бывшая умница Софья-Фредерика уже была, похоже, неспособна.

Когда-то мгновенно снарядив экспедицию Креницына, она через четверть века равнодушно пометила на полях перспективней-

шего доклада: «Многое распространение в Тихое море не принесет твердых полз. Торговать дело иное, завладеть дело другое».

Хотя...

Хотя, уважаемый мой читатель, тут кое-что кое с чем не вяжется! Примерно в то же время, когда Екатерина на инициативу Шелихова отреагировала вот так, она же санкционировала две экспедиции (состоявшуюся — Биллингса и сорвавшуюся — Муловского), целями которых было как раз «завладеть», да еще и как завладеть! Об этом в своем месте будет сказано...

Но почему таким разным оказался царицын подход к сходным проблемам? Почему она не заинтересовалась идеями Шелихова?

. Что ж, тут, как я уже сказал, кроме государственных интересов имело значение, пожалуй, и другое...

«Записные» историки, идя за писаными бумагами и будучи привержены «строгим фактам» (как будто бы они следили за каждым шагом основных фигур в любой эпохе), не учитывают того, что зарубить на корню русские перспективы в Русской Америке было жизненно необходимо и Лондону, и Парижу, и Мадриду, и новым хозяевам Североамериканского континента, и много еще кому...

Так вот, используя всяких там мамоновых и зубовых и верно их настропалив (чем-чем, а хорошей памятью, кроме еще кое-чего, они обладали оба), можно было настроить Екатерину практически любым образом.

Искать же в самых закрытых архивах протоколы «ночных заседаний» в монарших спальнях — дело гиблое. Хотя в их «ходе» порой решались такие вопросы, что потом лишь сокрушенно пожимали плечами любые коммерц-коллегии. Тем более что та же, скажем, Англия уже имела в Петербурге достаточный опыт прямого скрытого влияния на придворную элиту... Вспомним того же императрицыного лейб-медика Роджерсона...

А мутные фигуры англофилов до мозга костей Александра и Семена Воронцовых? Эти два брата-графа отворачивали Россию к Англии на протяжении добрых тридцати лет! Первый из них был назначен послом в Лондон еще в 1762 году — двадцати одного года. Второй пребывал там в том же качестве с 1784 по 1800-й год. Отставил его уже император Павел.

И вряд ли одной только новой государственной ленью Екатерины можно объяснять то положение, в каком — по свидетельству уже помянутого мной в предыдущей главе декабриста барона Штейнгеля — «флот и морская служба, равно как и самый Кронштадт, в последнее время царствования Екатерины находились...»

Штейнгель был тогда кадетом Морского корпуса, и вот что запомнила его молодая память: «Число кораблей хотя значительно было, ибо, помнится, считалось до 40 линейных кораблей в Кронштадте и Ревеле, но они большею частию были ветхие, дурной конструкции, с таким же вооружением и не обшивались медью, от чего большею частию ходили дурно. Капитаны любили бражничать. Офицеры и матросы были мало практикованы... Офицеры любили куликать, и вообще людей образованных было мало... В порте был во всем недостаток, и воровство было непомерное, как в адмиралтействе, так и на кораблях...».

«Со вступлением на престол Павла, — пишет далее Владимир Иванович, — все переменилось. В этом отношении строгость его принесла великую пользу».

Вспоминал моряк-декабрист и жизнь свою в Морском корпусе. При Екатерине и директоре Голенищеве-Кутузове кадеты жили впроголодь и «впрохолодь»... Но: «не стало «матушки», воцарился Павел Петрович, и переменилось с первых дней положение кадет... Государь отечески занялся заброшенными. Посещения были часты и внезапны. Заботливость гласная и разительная...»

Расхлябанность в государстве была не только удобна дворянству и чиновничеству. Она была очень на руку всем тем, против кого мог бы обратиться флот, заботливо обшитый медью... Именно им, внешним недругам России, смертельно угрожали и сильный русский флот, и сильная Русская Америка...

И именно они мощно влияли на императрицу. Но Екатерина недаром прозывалась Великой, и великая часть ее натуры все еще была способна порой подвигнуть ее на великие решения и замыслы.

Вот только желающих сорвать их было немало — как внутри державы, так и вне ее...

И много было разных способов мешать здесь России. И вот в связи с только что сказанным я расскажу об одной занятной исторической биографии...

В СУТЬ давно прошедших лет мы входим, как в неосвещенную ночную комнату со света... Вначале не видно ничего и лишь чувствуется, что тут что-то есть — какие-то предметы и прочее... Но постепенно глаз привыкает, адаптируется, и даже слабых, отраженных лучей хватает для того, чтобы порой увидеть не только истинные размеры и очертания окружающей обстановки, но и отдельные детали...

Примерно так, уважаемый читатель, получилось у меня с историей Иосифа Иосифовича Биллингса, капитана-командора русского флота, год рождения которого в справочниках не указывается по причине «неизвестности»...

Однако имя это вошло в русскую историю достаточно прочно и даже в идейно выдержанной сталинской БСЭ о Биллингсе есть небольшая статья...

Она действительно невелика, и ее-то я приведу полностью:

«БИЛЛИНГС, Иосиф (г. рожд. неизв. — ум. 1806 ) — офицер русского флота, выходец из Англии. Известен как один из руководителей (совместно с капитаном Г. Сарычевым) большой русской экспедиции 1785—1792, направленной для исследования и съемки берегов сев.-вост. Сибири и Алеутских о-вов. Не имея возможности из-за тяжелых льдов проплыть на кораблях вокруг Чукотского п-ва со стороны Колымы и Берингова пролива, Б. на оленях проехал вдоль Чукотского берега от Берингова пролива до Чаунской губы и тем самым завершил описание всего сев. побережья России».

Казалось бы — все тут похвально и достойно...

Вот же, и Военная энциклопедия Сытина, изданная в начале XX века, сообщает, что Биллингс — «один из первых русск. моряков-исследователей сев. побережья Азии и Америки и Тихого океана», что он принят во флот в 1783 году из английской службы в чине мичмана, а в 1785 году назначен начальником экспедиции для изучения новооткрытых островов Тихого океана и побережья Америки.

Да, вроде бы все достойно и прилично, тем более что на Чукотке и мыс Биллингса есть. Но когда я в эту биографию вчитался более внимательно, то начали появляться вопросы...

Во-первых, оказалось, что Биллингс был участником третьего

плавания Кука (это я узнал лишь из дореволюционного «Русского биографического словаря» под редакцией профессора Половцева).

Года рождения и РБС не приводит, что объяснимо, потому что лишь в 1967 году новозеландский ученый Дж. Биглехол, последний издатель дневников Кука, составил список участников этого плавания, где под номером 33 в списке экипажа «Дискавери» числится «Биллингс Джозеф, уроженец Миддлсекса, 18 лет, матрос...». Эти данные позволяют установить примерный год его рождения — 1760-й... (Позднее я выяснил-таки, что он родился в 1761 году.)

Но странно — в РБС восемнадцатилетний Биллингс представлен как «помощник астронома» (на «Дискавери» астрономом был опытный сорокалетний Уильям Бейли, имевший слугу Джона Летта). А в списке, составленном Биглехолом, Биллингс — просто матрос (без указания, что он еще и чей-то помощник, хотя Биглехол каждый раз помечает: «помощник штурмана», «помощник канонира», «помощник хирурга», «помощник боцмана», «помощник плотника», «помощник оружейника»).

Далее... Бейли числился сверхштатным, и как у него мог быть в помощниках строевой матрос — непонятно. Особые знания? Но Биллингс был всего лишь матросом.

К тому же трудно представить, чтобы в сложное и дальнее плавание всего лишь астроному Бейли было позволено взять с собой слугу, только и умеющего что чистить камзолы и подавать кофе в постель. Логичнее предположить, что Джон Летт как раз и был у Бейли помощником. А Биллингс просто представлялся позднее «помощником астронома» тем, кто с обстоятельствами плавания знаком не был.

Такое предположение о функциях Летта тем более правомерно, что персональные «списочные» слуги были в экспедиции лишь у астронома, но при этом за ним кроме Летта числился «слугой» ботаник экспедиции Дэвид Нельсон. Впрочем, не исключено, что ученым «титулом» Биллингса представляли только нам, русским.

На двух кораблях у Кука было на две сотни участников плавания примерно сорок матросов на «Резолюшн» и два с половиной десятка — на «Дискавери», в возрасте от 18 до 41 года, а также около трех десятков мидшипменов — нечто вроде штурманских учеников

или наших гардемарин — от 15 до 22 лет (среди них были известный нам Джордж Ванкувер, впоследствии исследователь северозападного побережья Северной Америки, и будущий офицер русского флота Джемс Тревенен, погибший тридцати лет в 1790 году под Выборгом во время Русско-шведской войны).

В этой молодой по преимуществу компании у восемнадцатилетнего Биллингса не могло быть каких-то преимуществ и привилегий, и вряд ли он в условиях плавания и в положении простого матроса (даже не мидшипмена) очень уж повысил свой уровень чисто офицерских знаний (штурманское дело, гидрография, управление кораблем)...

Корабли Кука (уже без капитанов Кука и Кларка) вернулись домой в 1780 году. А в 1783 году Биллингса принимают в русский флот с чином мичмана, через год производят в лейтенанты, а еще через год в чине капитан-поручика (капитан-лейтенанта) он назначается начальником секретной Северо-Восточной географической и астрономической экспедиции. Карьера настолько же быстрая, насколько и плохо объяснимая даже для англичанина на русской морской службе. Тот же Тревенен так не преуспел, хотя был и явно опытнее Биллингса...

В состав экспедиции кроме капитан-лейтенанта Иосифа Биллингса были определены лейтенанты Роберт Галл, Гаврила Сарычев и Крестьян (Христиан) Беринг, штурманы Антон Батаков и Сергей Бронников, подштурман Иван Кондратов, «шхипер» Афанасий Баков, «подшхипер» Александр Мараков, а всего —141 человек, включая 5 геодезии унтер-офицеров, 4 музыкантов, 22 казака, определенных «в егери», 49 казаков — «в матросы» и 9 «Охотского порта матросов»...

Экспедиция официально имела задачи «определения степеней долготы и широты устья реки Колымы, положения на карту берегов всего Чукотского Носа до мыса Восточного, також многих островов в Восточном океане, к американским берегам простирающихся, и совершенного познания морей между матерою землею Иркутской губернии и противоположенными берегами Америки».

Были у нее и другие — менее афишируемые задачи, о которых

будет сказано позднее. Но в целом все задачи требовали от руководителя экспедиции серьезной специальной подготовки.

Однако непонятно — откуда у парня, рано ушедшего в море матросом (не мог же Кук брать в дальний поход новичка), служившего матросом и не имеющего средств на образование, вдруг за три года появились познания в навигации, геодезии, картографии, астрономии, да еще и гидрографии?

Выходило, что в лице Биллингса Россия получала прямо-таки миддлсекского Ломоносова! А экспедиция под его руководством должна была совершать просто-таки научные чудеса...

Как Биллингс справился со своими задачами по экспедиции — это рассказ отдельный. А сразу надо сообщить, что, всего лишь достигнув устья Колымы, Биллингс, согласно полученным им в русской столице инструкциям, «объявил себе чин» капитана 2 ранга, а когда он через год всего лишь подошел в берегам Аляски, в виду мыса Ильи он объявил себе уже чин капитана 1 ранга. Подобное тогда иногда практиковалось. И на огромном удалении тех, кто отличает от тех, кого надо отличить, такой вариант повышения в чинах был не так уж и плох. Однако случай Биллингса можно считать в истории наших восточных экспедиций, пожалуй, беспрецедентным!

И это при том — скажу это, забегая вперед, — что Биллингс в экспедиции ничем выдающимся себя не проявил: всеми успехами она оказалась обязана Гавриилу Андреевичу Сарычеву и другим ее русским участникам.

Так в чем был секрет Биллингса?

Как мне представляется, дело было в том, что принят он был в русскую службу по рекомендации «российского министра в Лондоне» графа Воронцова.

Я не склонен утверждать, что Воронцов был в чистом виде тем, что сейчас называют «агент влияния»... Но Англию он любил, пожалуй, побольше, чем Россию (он в ней и остаток дней своих прожил, и умер там, и похоронен там). И пересечение судеб англичанина Биллингса и англомана Воронцова вряд ли было случайным. И вряд ли как Воронцов, так и сам Биллингс были тут инициаторами знакомства.

Воронцов осуждал русскую борьбу против английского владычества на морях и вообще блюл английские интересы получше русских. Историки ставят ему в заслугу то, что он-де изобретательно удержал правительство Питта-младшего от объявления войны России в 1791 году, когда Екатерина отвергла ультиматум Питта с требованием отказаться от русских приобретений после Русско-турецкой войны.

Но, сдается мне, что не мир тут России он обеспечивал, а выгоды себе и ему подобным от торговли с Англией да плюс — уже в ближней перспективе — суворовские штыки для английской коалиции против революционной Франции (которую Воронцов терпеть не мог).

Кстати, о Суворове... Возможно, кто-то из читателей меня и ругнет за очередное отступление от прямой темы, но, с одной стороны, очень уж некоторые моменты, связывающие Воронцова и Суворова, ярко иллюстрируют суть русско-английской «дружбы». С другой же стороны, они просто интересны сами по себе, и поэтому я о них читателю в скобках все же сообщу — коль уж к слову пришлось...

Так вот, когда Александр наш свет-Васильич уже совершал антинаполеоновские подвиги во имя русской славы и интересов английской короны, Лондон бросал в его честь и чепчики, и треуголки, и чуть ли не самую эту корону...

И Воронцов письменно извещал Суворова, что во время представления в театре Бирмингема в его присутствии, после исполнения тогда уже почти официального национального гимна «Правь Британия морями...» были исполнены два куплета, в которых прославлялся наш полководец, и публика заставила актеров пропеть их дважды... Что сам король Георг III во время торжественного обеда после смотра Кентской милиции провозгласил тост: «За здравие фельдмаршала Суворова!»...

«Во всей Англии, — заключал посол, — за всеми столами после здравия королевского следует здравие Вашего Сиятельства!»

Суворов в ответ сообщал, что у него-де «чулки спустились»... Это он в характерной для него ироничной и острословной манере

намекал на то, что был бы не прочь получить от благодарного Георга орден Подвязки, который мужчины носят под коленом левой ноги.

«Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает!» — было девизом ордена... Очевидно, руководствуясь им, английский король и решил, что пусть будет стыдно тому, кто подумает, что он не награждает Суворова орденом из-за английской сквалыжности и спеси, а не потому, что заслуги русского выше любых наград.

Так или иначе, но Подвязки Александр Васильевич не получил, что Воронцова вряд ли озаботило...

Впрочем, эта история случилась уже шестнадцать лет спустя после «знакомства» графа Воронцова и матроса Биллингса.

Поэтому вернемся к Биллингсу...

Как «вышел» он на Воронцова, я не знаю, но скорее всего его на русского посла вывели вполне определенные круги с вполне определенными целями и расписали графу — лучше некуда.

Дело-то Кука надо было продолжать! Надо было держать руку Британии на пульсе новорожденной Русской Америки и тормозить — по мере сил — ее развитие...

Расхвалить не очень-то удалого и не очень-то компетентного (а думать так основания у меня есть) Биллингса и отправить его в Россию как возможную фигуру для использования русскими в тихоокеанских проектах — это было замыслом неглупым.

А малая компетентность кандидата обеспечивала и отсутствие амбиций, и его послушание пославшим его, и невеликие успехи того дела, которое ему должны были поручить в России. Поэтому лондонская рекомендация якобы русского графа-англофила уже сама по себе должна нас настораживать.

«Но мало ли кого рекомендовал Воронцов», — могут мне возразить... Так-то так, но почему Биллингса приняли у нас так серьезно, почему ему — чужеземцу, ничем не доказавшему своей преданности новой родине (да и родине ли?), доверили руководство секретной экспедицией с важнейшими государственными задачами? Ведь в Петербурге не стремились афишировать наши тихоокеанские усилия!

Об экспедиции Креницына — Левашова 1768—1769 годов первые отрывочные сведения англичане получили только в 1780 году.

Основание Шелиховым постоянного русского поселения на Кадьяке вообще не предавалось огласке. А тут — на тебе!

Так вот, возможно, современные «россиянские» историки русского флота меня и осудят, но сдается мне, что не все в истории с Джозефом-Иосифом Биллингсом чисто, а точнее — все нечисто. Начиная с его назначения...

Ничем серьезным он себя на Тихом океане и на Чукотке не проявил. По сути, экспедиция держалась талантом и энергией 22-летнего лейтенанта Сарычева. Сарычев в январе 1786 года привел ее в исходный пункт — в Якутск, а затем — и в Охотск, куда Биллингс заявился лишь в июле.

Биллингс уселся в Охотске, а Гаврила Андреич был им послан в Верхнеколымск и по пути выполнил большую исследовательскую работу.

Сарычев строил суда, на которых в 1787 году вместе с Биллингсом прошел по Колыме к морю, проводя при живом аглицком «астрономе» астрономические определения и исправляя карту...

Сарычев предпринял первые раскопки древних памятников Арктики.

Сарычев в 1789 году описал на деревянной байдаре берег Охотского моря от Охотска до реки Улькан (почти полтысячи километров) в восемь дней, а в 1791 году на маленькой алеутской байдарке — северную сторону алеутского острова Уалашки на протяжении 100 верст в полтора дня!

Сарычев в 1791—1793 годах единолично, без Биллингса, исследовал островную зону у Аляски.

Биллингсу то и дело «мешали льды»... А русским мореходам они не мешали?

Биллингс — как ученый «астроном» и «гидрограф» (и такая репутация у него была почему-то) должен был в Беринговом море не столько открывать новые земли, сколько положить, возможно точнее, на карту земли, уже русскими открытые до него! Но как раз этого он и не сделал — практически все в районе Алеут и Аляски проделал Сарычев. В 1791 году вблизи острова Святого Лаврентия Биллингс сдал Сарычеву даже формальное командование экспеди-

ционным судном «Слава России» и зимой 1792 года прошел на оленях полторы тысячи километров по Чукотке.

При этом Биллингс отправил из Мечигменского залива до мыса Дежнёва на байдаре сержанта геодезии Алексея Гилева. И русский сержант прошел до мыса морем, пешком пересек его, а потом в пеших съемках впервые описал 500 километров северного берега Чукотки до Колючинской губы (осенью он съемки продолжил).

В лично Биллингсовом же «оленьем» переходе геодезическую съемку при Живом аглицком «специалисте» вел почему-то штурман Антон Батаков.

То есть даже когда рядом не было офицеров, Биллингс не сам вел съемки, а переваливал их на сержантов. Что — из-за лени? Нет, думаю, скорее из-за неумения, невежества...

С результатами съемок Батакова Биллингс и укатил в Петербург, покинув экспедицию за два года до ее завершения.

Если учесть, что ранее, в 1878 году, экспедицию в ее сухопутных исследованиях на Чукотке вел, как правило, тот же Сарычев (Биллингс то отправлялся налегке первым, то налегке же нагонял остальных), что течение крупнейшего притока Колымы — Омолона на протяжении тысячи километров проследил и положил на карту экспедиции армейский капитан Тимофей Иванович Шмалев, то уместно спросить: а почему эту экспедицию числят экспедицией Биллингса, а не Сарычева?

Что интересно! Моисей Самуилович Альперович, исследователь связей одного из «предтеч» латиноамериканской «независимости» Франсиско де Миранды с екатерининской Россией, посвятил в своей монографии «экспедиции Биллингса» три страницы, умудрившись при этом имени Сарычева даже не упомянуть, хотя ссылается на его капитальный труд 1802 года «Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану».

Не точнее Альперовича и многие другие.

Как сообщают источники, Гавриил Сарычев был приглашен самим Биллингсом. Не исключаю, что так и было. Однако не исключаю и того, что Биллингса Сарычевым страховали. Молодой моряк был действительно профессионалом, разбирался и в морском деле,

и в астрономии, и в геодезии, и в гидрографии (как раз в том, в чем начальник экспедиции был слаб, если вообще что-то смыслил)... Кто-то же должен был и дело делать! Если бы его вообще не было — никакого, то с Биллингса при всех его покровителях могли не только эполеты снять, но и порты...

Сарычев позднее стал почетным членом Академии наук, адмиралом (за год до своей смерти в 1831 году), его именем назван мыс на Алеутах, остров в Чукотском море, остров и пролив в Тихом океане и вулкан на Курилах.

Думаю, что Гавриил Андреевич стал — с точки зрения «благодетелей» Биллингса — самой большой ошибкой Джозефа-Иосифа! Сам человек безынициативный, Биллингс, очевидно, рассчитывал, что сможет дозировать усилия заместителя так, чтобы и результат какой-то был, и особых достижений не было. А Сарычев оказался умницей, и, хотя Биллингс работу экспедиции фактически срывал, Сарычев ее во многом вытянул!

Биллингс вернулся без триумфа. Был сплавлен на Черное море, принимал участие в описании черноморских берегов (тут особых усилий не требуется), то есть, как говаривал один из моих знакомых, «осуществлял общее вмешательство в дела подчиненных».

А в 1799 году его уволили в отставку в чине капитана-командора.

Правда, иногда сообщают, что наградили его за восточную экспедицию «щедро» (без конкретного перечня «милостей»)... Однако Владимир 3-й степени, перевод со «столичного» Балтфлота на захолустное Черное море и назначение капитана 1 ранга командиром бомбардирского судна вряд ли можно считать особо щедрой наградой...

УЖЕ написав все выше написанное о Биллингсе, я вдруг усомнился: а что, если я возвожу все же напраслину на заслуженного человека, первопроходца? Ведь ни одна биографическая статья ничего плохого о нем не сообщает! Напротив, пишут хорошее... И вот же — Моисей Альперович отзывается о нем очень уважительно. И много написавшие о географических открытиях отец с сыном Магидовичи —тоже...

Ведь все мои первоначальные подозрения насчет Биллингса основывались на чистом анализе да на факте рекомендации англофила Воронцова.

И я отыскал-таки труд Гавриила Андреевича Сарычева (не 1802-го, конечно, а 1952 года издания), полное именование которому такое: «Путешествие флота Капитана Сарычева по Северовосточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану, в продолжение осьми лет, при Географической и Астрономической морской Экспедиции, бывшей под начальством флота Капитана Биллингса, с 1785 по 1973 год».

И вот тут я в очередной раз убедился, что верный анализ может вполне заменить недостающие источники. Ведь когда я до них добрался, все мои выводы полностью подтвердились!

Если говорить о книге Сарычева, то прямо укорять начальника он в ней не укоряет, да иначе и быть не могло — офицерская и мужская честь такое не позволяет. Однако он по отношению к Биллингсу предельно сух и безэмоционален — что само по себе говорит о многом. Даже формулировка «...бывшей под начальством» вместо просто «экспедиции флота капитана Биллингса» содержит некий намек.

Но, может, Сарычев был просто обижен?

Что ж, вот оценка Ивана Федоровича Крузенштерна, имя которого в особых рекомендациях не нуждается и далее будет упомянуто мной не раз: «В 1785 году предпринята новая экспедиция, начальство над коей поручено было англичанину Биллингсу... Между офицерами российского флота находились тогда многие, которые начальствуя могли бы совершить сию экспедицию с большим успехом и честью, нежели как то совершено сим англичанином. Все, что сделано полезного, принадлежит Сарычеву, толико же искусному, как и трудолюбивому мореходу. Без его неусыпных трудов в астрономическом определении мест, снятии и описании островов, берегов, портов и пр. не приобрела бы, может, Россия ни одной карты от начальника сей экспедиции».

Как говорят соотечественники Биллингса: «No comments»...

И тут действительно не требуется комментариев, а вот привести еще и мнение историка (без кавычек) русского флота полковника

корпуса флотских штурманов Василия Николаевича Берха, высказанное им в 1821 году, не мешает.

Верх (как, собственно, и почти все приличные моряки его времени) знал условия Русской Америки не понаслышке, потому что в 1803—1806 годах плавал туда мичманом на «Неве» Лисянского как участник первого русского кругосветного путешествия.

И вот что Верх написал о Биллингсе: «Вправе ли он был прекратить путешествие...? Должен ли был становиться так часто на якорь? Почему не следовал по одному направлению на север или восток и по каким препятствиям доставил нам только одно наблюдение, в то время как именовался начальником Географической и Астрономической экспедиции. Капитан Биллингс, возвратясь из экспедиции... оставил службу. Журнал путешествий его издан в свет почтенным Сарычевым, коему ученый свет обязан всем, что в сей книге есть полезное».

Не менее критичен в оценке Биллингса и профессор-адмирал Николай Николаевич Зубов. Зубов знал, почем и фунт, и килограмм лиха. Мичманом на эсминце «Блестящий» он получил тяжелое ранение в Цусимском бою, командиром миноносца воевал в Первую мировую на Балтике, закладывал основы советской науки о льдах... И Зубов сообщает, что назначение Биллингса возмущало всех передовых моряков русского флота.

Да, идя путем чистого анализа, я не ошибся: фактически Биллингс срывал основную стратегическую задачу экспедиции — расширение пределов русского присутствия на Тихом океане в районе западного побережья Северной Америки.

Исследователь истории Аляски англосакс Бэнкрофт утверждает, что все объясняется-де ложной гордостью начальника экспедиции, не считавшегося с мнением подчиненных, но я думаю, что дело было в прямых инструкциях лондонских хозяев Биллингса.

Собственно, Лондон имел кроме Биллингса и еще одного своего человека в той злополучной экспедиции — капитана 2 ранга (тоже свежеиспеченного по инструкции) Романа Романовича Галла.

Как и Биллингс, Галл был выходцем из Англии, но попал на русскую службу тринадцати лет гардемарином — его взял в Ливорно на свою эскадру (уж не знаю, с какой стати) адмирал Грейг. Галл

служил, стал лейтенантом и как раз в тот год, когда Воронцов предложил России услуги «помощника астронома» Биллингса, был с кораблем в Англии. Такое хронологическое пересечение трех биографий тоже, возможно, было неслучайным.

В экспедиции «гардемарин из Ливорно» зарекомендовал себя ненамного лучше своего командира. После фактического бегства Биллингса Сарычев командовал «Славой России» недолго, потому что вскоре ему пришлось сдать ее старшему по чину Галлу и вступить в командование построенным на Камчатке «под наблюдением» Галла катером «Черный Орел»... И теперь уже работы притормаживал непонятно чей подданный Галл (российское подданство он принял лишь в 1810 году!).

Жаль вот только, что в изложении истории с этими бриттами и галлами большинство «историков» (кроме профессора Зубова) почему-то не учло мнения компетентных современников тех давних событий...

Современные же и исторические оценки роли и заслуг Сарычева? О них можно бы и не говорить, потому что за Сарычева говорят его дела, и не только в «экспедиции Биллингса». Но если уж касаться оценок, то у всех объективных экспертов они единодушны: Сарычев был одним из образованнейших русских офицеров. Уже семи лет он был зачислен в подготовительный класс Морского кадетского корпуса, а в пятнадцать лет произведен в гардемарины. И началась его большая судьба русского морехода...

Первыми словами «Предуведомления» к его главному труду были следующие: «Нет морей менее известных в нынешние времена, как Ледовитое море и Северо-Восточный океан (имеется в виду северная часть Тихого океана. — С.К.), и нет государства, которое бы более имело причины, как Россия, оные описывать и более способов и удобностей к исполнению сего полезного дела».

Умные, благородные, державные слова...

И как подло через шестьдесят пять лет после их напечатания сановная «Россия» пренебрежет этими «удобностями» и самими позициями России на Тихом океане.

БЛАГОДАРЯ Сарычеву Русская Америка — как понятие географическое — из-за экспедиции «Биллингса» много не потерпела. Результаты съемок там были внушительными. Однако многоходовая английско-воронцовская операция-провокация, где Биллингс (а возможно, и Галл) был английской королевской пешкой, в целом и главном, увы, удалась. Ведь на экспедицию возлагались серьезные государственные надежды! И вот из-за преступной пассивности Биллингса они не оправдались.

Да, Россия упустила тогда на Тихом океане немало, и прежде всего — в части очень заманчивых геополитических перспектив. Потери понесла Русская Америка как понятие геополитическое. Утверждая это, я имею в виду возможные российские перспективы в районе Орегона, острова Ванкувер, реки Колумбии и Верхней Калифорнии...

Что, уважаемый мой читатель, не верится в только что прочитанное? Не воспринимаются эти географические названия с прилагательным «русский»?

Понимаю, но от написанного не отказываюсь. А чтобы стало понятно — почему, мне надо рассказать немного и о такой исторической личности, как Франсиско де Миранда...

МИРАНДА родился в 1756 году в богатой креольской семье в Каракасе — центре испанской латиноамериканской колонии Венесуэлы. Начав со службы в испанской армии, он потом увлекся идеей освободить Южную Америку от власти испанцев и создать из бывших колоний некую великую Колумбийскую империю (но он и республиканских идей не чурался).

В итоге Миранда почти всю жизнь провел в эмиграции и в странствиях. Он был неплохо знаком с борцами за «независимость» США и предлагал свои проекты янки. Но, скажем, Томас Джефферсон считал, что Северной Америке можно избавлять Америку Южную от испанского патронажа лишь после того как янки смогут занять место испанских идальго.

Миранда предлагал свои проекты по освобождению испанских колоний и англичанам, против которых была направлена деятельность его знакомцев — янки...

Поскольку и такую антииспанскую карту в колоде иметь не мешало, от Миранды никто впрямую не отмахивался. Наоборот —его на всякий случай придерживали в запасе и как-то поддерживали.

Кроме того, характер его перемещений по миру и Европе в 80-е годы XVIII века, его контакты и обстоятельства жизни оставляют мало сомнений в том, что привлекательный, сдержанный, но обаятельный креол был еще и масоном, а этого сорта фигуры всегда без той или иной поддержки не останутся. Огромный архив Миранды, который он возил всегда с собой и который к 1810 году составлял 63 (!) переплетенных фолианта, после его ареста в 1812 году таинственно пропал и был обнаружен (только — весь ли?) лишь в 20-е годы уже XX века в Англии.

Во времена Французской революции он был генералом республиканской армии, а потом оказался в Англии, враждебной Франции.

В 1806 году Миранда под защитой английского флота высаживался с отрядом волонтеров в Венесуэле, был разбит, опять жил в Англии, стал кумиром будущего латиноамериканского «Освободителя» — Симона Боливара и в 1810 году возглавил борьбу венесуэльцев за республику.

Встав во главе новой Венесуэлы, в 1812 году — в кризисной обстановке роялистского мятежа и наступления испанцев — он получил от республиканского конгресса всю полноту власти и звание генералиссимуса. Боливар же был назначен комендантом главного арсенала республики — военно-морской крепости Пуэрто-Кабельо.

Вообще-то особого накала борьбы не было — в активных действиях принимало с обеих сторон вряд ли больше десятка-полутора тысяч человек. Но кончилось тем, что Боливар арсенал не удержал, Миранда капитулировал и намеревался на английском судне скрыться в Англию вместе с 63 фолиантами личного архива, 22 тысячами казенных песо и 11 тысячами унций золота — в расчете на подготовку новой «революции»... Однако был арестован восемью офицерами, среди которых был и Боливар, и заключен в форт Сан-Карлос.

А затем Миранда попал в руки испанцев и как «личный враг» испанского короля оказался в Кадисе, в тюрьме «Четыре башни»,

где и умер в 1816 году. Так окончилась бурная и неоднозначная история...

А задолго до всего этого, в году 1786-м, «Предтеча», отчаявшись подбить на действия против Испанской Америки англосаксов, прибыл в Россию и пробыл там год.

Он удивительно быстро сблизился с Потемкиным и был представлен Екатерине, которая его не только обласкала, но и серьезно поддерживала даже после отъезда Миранды в Англию. Венесуэлец — пока он был у нас — тем или иным образом постоянно общался со всей политической верхушкой Российской империи, и его прием в России по «первому разряду» даже вызвал некоторое охлаждение между Санкт-Петербургом и Испанским королевством.

Почему Миранду принимали так радушно и явно заинтересованно?

Некоторые исследователи видят причину чуть ли не в личных видах на «графа» Миранду самой императрицы, но это, конечно, чепуха!

Кто-то считает, что дело было просто в обаянии креольского дворянина, но и это не объяснение. Светлейший (вот уж тут — точно по титулу) князь Потемкин на дешевые эффекты не поддавался, а он с Мирандой вел долгие и конфиденциальные беседы. И скорее всего беседы эти были о том, что привлекало в Миранде и Екатерину — не как женщину, а как государыню...

Я уже рассказывал об английских попытках внедриться в зону формирующейся Русской Америки. Но еще ничего не сказал о подобных испанских попытках. А они одно время были вполне очевидными.

Как раз в эпоху странствий Миранды возникающей Русской Америке начинала угрожать испанская активность на западном побережье северной зоны Тихого океана. В год окончания экспедиции Креницына —Левашова испанцы основали миссию Сан-Диего и на широте в почти 38 градусов северной широты открыли вход в залив Сан-Франциско...

Но это были еще далеко не аляскинские широты, а калифорнийские. Зато фрегат «Сантьяго» под командой Хуана Хосе Переса

Эрнандеса в 1774 году прошел до «русской» (в будущем) широты 55 градусов.

В 1775 году тот же «Сантьяго», но уже с капитаном Бруно де Эсетой вышел из калифорнийского порта Сан-Блас во главе экспедиции, в составе которой были также шхуна «Сонора» капитана Хуана Франсиско де ла Бодега-и-Куадры и пакетбот «Мехикано» Хуана де Айялы. Они добрались уже до 58-го градуса северной широты...

А через три года фрегаты «Принцесса» капитана Игнасио де Артеаги и «Фаворит» капитана Бодеги-и-Куадры (он плавал вдоль западного побережья Северной Америки почти двадцать лет и позднее встречался там, как мы знаем, с Джорджем Ванкувером) достигли 61-го градуса в районе аляскинского Кенайского полуострова.

А это уже и тогда были, собственно, русские владения — по праву первооткрывателей. Но 22 июля 1779 года Артеага и Куадра на берегу залива Принс-Вильям (Чугацкого) поставили символический крест. И это была самая северная точка, достигнутая в Америке испанцами.

В то время постоянные базы на западном тихоокеанском побережье Северной Америки имели лишь они (в 1776 году они основали форт и миссию Сан-Франциско). Да еще мы, русские, начинали создавать в северных широтах свои поселения. Но карта Тихого океана, особенно на севере, была еще тогда очень неполной. Все было еще очень зыбко, непрочно, во многом случайно... Мореходы могли годами проходить примерно одним и тем же маршрутом в какой-то сотне миль от неоткрытого острова, пролива, залива, а могли с первого раза в неизвестных им водах сделать серьезное открытие.

Зыбкое надо было укреплять, «сшивать» новыми маршрутами и сколачивать «гвоздями» новых поселений. Вот почему уже известный нам Петр Симон Паллас в санкт-петербургском «Месяцеслове историческом и географическом на 1781 год» заявил: «Итак, остается теперь только исследовать часть берегов Северной Америки между 50-м и 40-м градусом широты, которой по причине бурной погоды не могли осмотреть ни капитан Кук, ни вышеупомянутый фрегат испанский «Сантьяго»...»

 «Месяцеслов» читали не только в русской столице. И в иных столицах стало ясно, что идеи Палласа могут вот-вот быть реализованы русскими моряками.

Действительно, осенью 1784 года начинается проработка плана Палласа о посылке правительственной экспедиции для комплексного исследования северо-востока русской Азии и северо-запада Америки. То есть той экспедиции, которую «возглавил» Биллингс.

И Екатерина, меланхолически помечавшая на бумагах относительно Шелихова: «Многое распространение в Тихое море не принесет твердых полз. Торговать дело иное, завладеть дело другое», 8 августа 1785 года подписывает указ Адмиралтейств-коллегии о снаряжении такой экспедиции. А ведь тут задачи предполагались не торговые, а прежде всего — политические!

Пункт десятый указа начинался так: «Буде посредством сей экспедиции открыты будут вновь земли или острова, населенные или ненаселенные и никакому государству европейскому не покоренные и не принадлежащие, то по мере пользы и выгод, от такового приобретения ожидаемых, стараться присвоить оные скипетру российскому. И буде тамо есть дикие или непросвещенные жители, то обходиться с ними ласково и дружелюбно, вселить хорошие мысли о россиянах...»

А Адмиралтейств-коллегия в статье XIII своего «Наставления» начальнику экспедиции (то есть Биллингсу) на основании высочайшего указа повелевала: «Властны вы также делать изыскания на тех частях матерой земли Америки, которых предшествовавшие плаватели не могли осмотреть по причине непогод морских и в случае открытия земель, не принадлежащих аглицкому, французскому или же другому европейскому флагу, стараться оные присвоить российскому скипетру».

Формулировка «не могли осмотреть по причине непогод морских» настолько совпадала с формулировкой статьи Палласа, что можно было не сомневаться — тут подразумеваются земли от 50-го до 40-го градуса, то есть, по сути, уже испанская зона колонизации.

Отсутствие в перечне «флагов» флага испанского было тоже вполне красноречивым.

Да, собственно, непосредственно в указе все было определено

даже конкретнее: «Думать можно, что есть острова на полдень и на восток камчатского меридиана между 40-й и 50-й степенью широты, то без потеряния многого времени... сделать покушение для открытия сих неизвестных островов, оставляя на волю начальствующего экспедициею производить изыскание и тех частей американской матерой земли, коих предшественники его обозреть не смогли».

То есть Екатерина, не захотев поддержать аляскинский проект Шелихова, на этот раз не побоялась ориентировать русских моряков даже на верхнекалифорнийские берега!

А еще говорят, что неладно что-то в Датском королевстве... Не бывал англичанин Шекспир в Российской империи!

Так или иначе, секретная экспедиция с широким геополитическим замахом была решена и снаряжена. Если бы она была официально поручена тому же Сарычеву, то вышло бы, надо полагать, так, как и предписывалось в статье XIII «Наставления». И русские моряки сделали бы заявки в зоне того же Ванкувера (еще не открытого ни испанцами, ни англичанами), прошли бы к зоне ничейного тогда Орегона, возможно — отыскали бы еще никем не отысканное устье Колумбии...

А Биллингсу укреплять российское могущество и приводить под российский скипетр новые земли было ни к чему... Не для того его графу Воронцову в Лондоне рекомендовали, а граф Воронцов, в свою очередь, рекомендовал Петербургу.

Возможно, и саму императрицу после ее отказа от идей Шелихова уговорили поддержать «калифорнийские» идеи постольку, поскольку «энтузиастами» заранее планировался их фактический срыв.

Между прочим, если мое предположение верно, то и Биллингс оленей по Чукотке гонял не просто так, а для того, чтобы не уходить океаном к Орегону. Орегон, Колумбия, Ванкувер, залив Нутка — это все для родины Биллингса, а не для всяких там русских...

Он, оставляя «Славу России» на Сарычева, даже прямо ему приказал не предпринимать ничего, кроме съемок уже открытых Алеут, и как максимум реализовать указания статьи IX «Наставления» о «полезных изысканиях по морю между Курильскими островами, Япониею и матерою Китайского государства землею, даже до

Кореи и приводить в совершенство карты сей почти еще неизвестной части морей».

А уж спускаться к тем орегонским широтам, где Биллингс бывал с Куком, шиш! Эти берега — не для русских! Биллингс для такого дела и провизию не заготовил!

Но ведь у Екатерины и государственно мыслящей части высшего российского сановничества, кроме Алеут, на уме было другое! Задача-максимум была именно «орегонской» — между 50-м и 40-м градусом!

Так вот, возможно, читатель уже понял, почему я ранее достаточно подробно остановился на личности Франсиско де Миранды.

Ну, конечно!

Миранда появился у нас как раз в пору намечающегося конфликта Екатерины с Мадридом из-за намечаемых нами приобретений на западном побережье Америки и из-за аляскинских устремлений испанцев. Одно совпало с другим, и в Миранде у нас увидели один из возможных козырей в «американской» игре. Ведь тот же князь Григорий Александрович Потемкин, хотя и звался Таврическим, а не Алеутским, своим одним глазом вполне достигал и дальних тихоокеанских широт!

Известный нам Моисей Самуилович Альперович — даром что сам же написал в 1983 году обстоятельный труд о Миранде, считал, правда, что «отношение Екатерины II к гостю из Южной Америки можно... уподобить ее отношению к представителям европейского просвещения»...

При этом ученый не брал во внимание даже позднейшее, хотя и анонимное, но принадлежащее Миранде печатное утверждение, что Екатерина «проявила живейшую заинтересованность» к идеям венесуэльца...

Скептически отнесся Альперович и к мнению нашего историка В.М. Мирошевского, издавшего в 1940 году монографию «Екатерина II и Франсиско Миранда», где было написано: «Ряд обстоятельств позволяет утверждать с уверенностью, что покровительство, оказанное Миранде русской императрицей, не было ее личной прихотью и что оно было обусловлено соображениями весьма

практического свойства, связанными главным образом с вопросом о русской экспансии в Америке».

А вот мне эта мысль представляется не только дельной, но и верной!

Мирошевский напоминает и об экспедиции Биллингса, и о подготовке экспедиции Муловского, и о проекте Тревенена (мы сейчас к ним обратимся) и заключает: «В самый разгар этих приготовлений в поле зрения императрицы (напомню — благодаря светлейшей умнице Потемкину. — С.К.) оказался Миранда. Это была ценная находка для царского правительства. Если бы русское проникновение в Америку вызвало конфликт с мадридским двором, то при помощи венесуэльского заговорщика можно было попытаться нанести удар в самое уязвимое место Испании, разжигая пламя восстания в ее колониях...»

Я не буду утверждать, что Миранда всерьез делал ставку на Россию (как масону ему были ближе англосаксы), но не в том дело. Важно то, как его воспринимали у нас и почему его всерьез воспринимали у нас.

Его ведь потому так любезно и приветили, что суть была в серьезности русских государственных «американских» планов и в серьезности реальной правительственной и частной русской активности в Тихом океане уже в екатерининское время.

Эта активность была не с руки не столько слабеющему уже тогда Мадриду, сколько масонско-англосаксонскому миру. Я вообще не исключаю, что русский визит явно проанглийски настроенного Миранды был инспирирован Лондоном и представлял собой тонкий и умный стратегический зондаж ситуации на высшем уровне. И, возможно, неспроста Миранда часто встречался в Петербурге с лейб-медиком царицы и одновременно агентом англичан Роджерсоном, имевшим свои каналы связи с Британским островом!

И поэтому в свете фактора Миранды ход экспедиции Биллингса и сам выбор его в качестве начальника секретного предприятия выглядят как пряди одной веревки для удушения русской активности в Тихом океане.

Масонские «энтузиасты»-«кроты» таким образом умно подрывали позиции истинных энтузиастов-государственников!

Профессор-адмирал Николай Николаевич Зубов писал, что Биллингса пригласили на русскую службу специально для руководства Северо-Восточной географическо-астрономической экспедицией — как участника плавания Кука, знакомого с условиями северной части Тихого океана.

Что ж, его, похоже, приглашали действительно «специально», но с целями не то что далекими от интересов России, но прямо противоположными им. У Биллингса, между прочим, и секретарь был англичанин — Соур (Зауер), позднее издавший свои записки в Лондоне.

Возможно, не случайно и не по своей инициативе оказался в России и еще один соплаватель Кука по его северному походу — Джемс Тревенен...

Уже после отправки к Тихому океану Биллингса Тревенен в феврале 1787 года обращается к тому же лондонскому графу Воронцову с проектом снаряжения трех кораблей с товарами, «имеющими спрос у населения Америки»... Корабли должны были обогнуть мыс Горн, войти в Тихий океан, расторговаться на островах и побережье к северу от Калифорнии, а приобретенную пушнину перевезти на Камчатку для последующей продажи в Китае и даже, может быть, в Японии...

Непонятного тут было немало. Например, пушнину мы и так имели в достатке. Конечно, лишняя не помешала бы, однако зачем ее везти вначале на Камчатку, а не сразу в Кантон? И о какой Японии могла быть тогда речь? Япония тогда была наглухо самоизолирована, о чем я немного скажу в следующей главе в связи с неудавшимся посольством Резанова, а более подробно — еще позднее.

Но Воронцов проект поддержал, он дошел до царицы, и та его одобрила, распорядившись пригласить автора на русскую службу. В предложении Тревенена Екатерина явно увидела подкрепление подготовляемой первой русской кругосветной экспедиции капитана 1 ранга Муловского.

А вот что видели в этом проекте лондонские лорды — знали лишь они да, возможно, Воронцов.

Но вышло не по-лондонски... Когда Тревенен прибыл в Россию, все отставилось из-за Русско-шведской войны. Тревенену при-

шлось не торговать, а воевать со шведами и погибнуть за Россию под Выборгом.

Чего он хотел — не знаю, но знаю, чем он кончил... И поэтому — честь его ратным трудам и светлая память ему за славную кончину...

МНЕ ЖЕ ОСТАЕТСЯ рассказать тут еще и о несостоявшейся экспедиции Григория Ивановича Муловского.

У поэта Феликса Чуева есть отличное стихотворение об Анатолии Васильевиче Ляпидевском, «у которого Звездочка номер один», со строками:

И когда за него прозвенели стаканы,

«Каюсь, хлопцы, — сказал он, вздохнув тяжело, —

Самым первым Героем был Федя Куканов,

Быть бы должен... Не стал... Просто не повезло,

Валька Чкалов, Байдук — имена-то какие!

А о самых о первых — что знаем о них»...

Это — о советском полярном летчике 20-х годов Федоре Куканове, но это же — и о Григории Муловском, отважном и образованном русском моряке...

Все мы заслуженно знаем первого русского кругосветчика Ивана Федоровича Крузенштерна, но лишь стечение обстоятельств (хотя оно ли одно?) не позволило носить славное звание первопроходца Григорию Ивановичу...

Это он еще в 1781 году, будучи лейтенантом и генеральс-адьютантом вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Ивана Григорьевича Чернышева, был назначен Чернышевым командиром корабля, снаряженного за счет графа в кругосветное путешествие. Но тот корабль так в него и не отправился...

Это на «Мстиславе» Муловского служил будущий соратник Крузенштерна украинец Лисянский.

И на «Мстиславе» же служил и воевал сам Крузенштерн, от Муловского узнавший о сорвавшихся планах обойти, наконец, и русским вокруг «шарика»...

Да и не просто так обойти, а в интересах Русской Америки.

Да и в каких интересах!

С какими задачами и целями!

Эх, каким первым русским кругосветчиком — и по праву — должен был стать капитан Муловский!

Ему ведь предстояло не более и не менее, как совершить дело, по своему потенциалу огромное... Еще более значительное, чем то, какое должен был совершить и какое сорвал Биллингс!

Я тут, уважаемый читатель, и сам озадачен, но сообщаю, что факт остается фактом: вроде бы осторожничающая в тихоокеанских делах Екатерина 22 декабря 1786 года издала важнейший в потенциале указ об отправке кораблей из Балтийского моря в Тихий океан. А 2 января 1787 года вышло и конкретное предписание снарядить эскадру капитана 1 ранга Муловского — два фрегата и два вооруженных шлюпа.

Григорий Иванович был выбран за образованность, разносторонность знаний (владел, к слову, четырьмя языками) и за морской опыт, делавший его одним из лучших русских моряков.

И ему ставилась грандиозная задача — закрепить права России на земли, открытые русскими в Тихом океане. А проект экспедиции основывался на проекте... Шелихова, составленном по совету Сарычева.

Непростые, знать, «штормы» качали русский государственный корабль на канцелярских петербургских просторах, и его бросало то вверх, то вниз...

Была разработана инструкция из 27 пунктов. Экспедиция, в частности, должна была пройти между 40 и 50 градусом северной широты до залива Нутка на острове Ванкувер (тогда еще, впрочем, так не называвшемся), проверить, нет ли там чьих поселений (а их там не было) и все земли до Аляски «формально взять во владение»...

В поход предполагалось назначить фрегаты «Холмогоры», «Соловки» и шлюпы «Турухан» и «Сокол».

Испанский посол в России Нормандес сообщал в феврале 1787 года в Мадрид и большее! Императрица была намерена провозгласить свой суверенитет над частью Американского континента от побережья, лежащего напротив Камчатки, до Гудзонова залива (а это

фактически огромное внутреннее море на севере континента!) и горы Святого Ильи в середине залива Аляска. И это — кроме того, что уже осваивалось русскими к северу от горы Ильи — то есть Алеутских островов, островов Берингова моря и непосредственно Аляски!

Затем Екатерина предполагала объявить европейским державам, что задача Муловского — не только закрепить права русских, но и защитить их при необходимости вооруженной силой.

И тогда это была не просто фраза!

Россия тогда была отнюдь не слаба как в военном, так и в экономическом и промышленном отношении. У академика Евгения Викторовича Тарле (безусловного умницы, хотя историка и неоднозначного) есть ранняя работа 1910 года с выразительным названием «Была ли екатерининская Россия отсталою страною?», в котором, собственно, уже и содержался ответ — «НЕТ!».

Такая вот важная деталь: положительный баланс нашей внешней торговли составлял не менее 5 миллионов рублей (а может, и в три-четыре раза большую сумму). Так что было чем наше право весомо подкрепить. И свинец был, и золото!

Но тут вновь подгадила «англичанка»... Лондону становились поперек горла и новый торговый русско-французский договор 1786 года, и русские успехи на Юге, и русские планы в Америке... Лондон и спровоцировал на новую войну с нами Турцию, а затем — и Швецию. Не по-скандинавскому сумасбродный шведский король Густав III вознамерился вернуть утраченные при Петре земли и даже овладеть Петербургом (!).

Не только Тревенену, но и Муловскому пришлось воевать. Указом императрицы от 28 октября 1787 года экспедиция была отменена, Муловский на «Мстиславе» начал боевую кампанию, участвовал в 1788 году в сражении у Гогланда, а 17 июля 1789 года в сражении у острова Эланд (у южных берегов Швеции) погиб в чине капитана-бригадира.

Через год война закончилась Верельским миром, по которому русские и шведы остались «при своих»... В явном выигрыше оказалась лишь Англия. И, хотя ее недоброжелательство к России было очевидным, негласные ее позиции в Петербурге укреплялись...

Не поэтому ли в том числе запущенность дел все более поощрялась, а люди дела задвигались в дальний угол?

Не потому ли Биллингса ценили выше Сарычева, а эпигонские прожекты Тревенена подавались императрице так, что они ставились выше оригинальных проектов Шелихова?

Екатерина старела, запустение нарастало...

Что-то могло изменить новое царствование нового императора Павла, начавшееся 6 ноября 1796 года...

ОДНАКО Шелихов умер в 1795 году, еще до воцарения Павла. И умер молодым — сорока восьми лет, в Иркутске, скоропостижно.

И вот что интересно, уважаемый мой читатель!

Тот же барон Штейнгель (декабрист) сибирско-дальневосточную ситуацию знал прекрасно уже в силу того, что немало в тех краях послужил, с 1802 по 1806 год командовал в Охотском море транспортом «Святой Иоанн Богослов», сделал две навигации.

Еще в 1812 году — задолго до Невельского, Владимир Иванович, как он позднее вспоминал, «имел возможность сообщить адмиралу Мордвинову свою мысль о возможности разведать Амур, не подав повода китайцам к подозрению и неудовольствиям». Мордвинов признал эту мысль «удобоисполнимою», хотя претворилась она в дело лишь через тридцать с лишком лет.

Хорошо зная Сибирь и Дальний Восток, Штейнгель был хорошо знаком и с историей Шелихова, а также с многими близкими к нему людьми.

Так вот, от многолетнего сотрудника Григория Ивановича, занимавшегося его «американскими» делами в качестве правителя русских поселений Северо-Восточной компании (позднее — одного из директоров Российско-Американской компании), Евстратия Ивановича Деларова Штейнгель услыхал следующий, по его определению, «анекдот» (в то время этим словом обозначался, впрочем, вполне реальный рассказ о каком-то занятном событии)...

В восьмидесятых годах Шелихов отправился в свои американские «вотчины», оставив жену дома. Она тут же закрутила роман с неким чиновником, собралась идти за него замуж и распустила

слух, что муж, «вышед из Америки в Камчатку, умер». Брат Шелихова Василий этому намерению невестки и слуху способствовал.

«Но вдруг, — повествовал со слов Деларова Штейнгель, — вовсе некстати получено было письмо, что Шелихов жив и вслед за оным едет из Камчатки в Охотск. В сем-то критическом положении жена решилась по приезде его отравить...»

Шелихов ситуацию упредил и хотел расправиться с виновными круто. В передаче Штейнгеля, отговорил Шелихова другой близкий его сотрудник — приказчик Баранов (мы еще с ним познакомимся поближе).

Баранов-де убедил хозяина «пощадить свое имя».

Интерпретация Деларова (или Штейнгеля) в каких-то частностях неточна. Так, Баранов стал работать у Шелихова лишь с августа 1790 года, а не с 80-х годов. Но купечествовал он в Иркутске с 1780 года, с Шелиховым был, естественно, хорошо знаком, и отношения у них были, конечно же, доверительными. Поэтому датировка Деларова может быть признана, в общем, верной.

Штейнгель заключал: «Может быть, сие происшествие, которое не могло укрыться от иркутской публики, было причиною, что внезапная смерть Шелихова, последовавшая в Иркутске в 1795 году, была многими приписываема искусству жены его, которая потом, ознаменовав себя распутством, кончила жизнь несчастным образом, будучи доведена до крайности одним своим обожателем...»

Я не историк, но и не романист. Я не раб фактов, однако и не слуга своего воображения. Моя цель, по возможности, реконструкция прошлого. Но предположение я высказать могу...

«Ищите, кому выгодно», — советовали древние римляне. А кому была выгодна смерть Шелихова?

Жене? Иркутские кумушки иной причины видеть не могли — тем более что прецедент, так сказать, имел место быть... Но с тех пор прошло несколько лет. Многое отгорело, да и раз уличенная, неверная жена попадала бы под подозрение в случае внезапной смерти мужа первой. Но ни Баранов, ни Деларов ей кончину своего шефа в вину не ставили.

Брату Василию? Но он прямым наследником не был.

А вот как насчет тех, кому деятельная фигура Шелихова была

поперек горла? То есть насчет могущественных и тайных внешних сил? Их ведь абсолютно не устраивал тот вариант развития геополитической ситуации на Тихом океане, который был «символом веры» Шелихова?

У них ведь уже тогда были в России и руки длинные, и агенты неглупые не то что со времен Екатерины, а намного более ранних... Через пять лет эти руки дотянулись до самого самодержца всероссийского!

Я уже говорил о последнем плавании Джеймса Кука как о миссии стратегической разведки русской ситуации. Но если это верно, то в такое плавание и людей подбирают не с бору по сосенке (хоть тогда до нынешних проверок было и далеко), то есть и умеющих язык за зубами держать, и соображение имеющих. И такие люди — это уже не просто экипаж. Это — кадры!

Так вот, на кораблях Кука плавали не только известные нам Биллингс и Тревенен, потом попавшие в Россию, но еще и капрал морской пехоты Джон Ледьярд, о котором современный публикатор дневников Кука — Биглехол коротко сообщает: «совершил путешествие в Сибирь в 1787—1789 годах»... В Россию Ледьярд отправился во вполне зрелом возрасте — в тридцать шесть лет. И за каким, пардон, чертом его туда понесло — в русские-то снега, в сибирскую-то глушь... А морская пехота на английских кораблях в то время была чем-то вроде спецслужбы...

Показательно, что когда корабли Кука подошли к русскому аляскинскому острову Уналашка, то первым на берег Кук отправил как раз «смышленого американца» Ледьярда.

Да, этот Джон был сыном дяди Сэма. И его сибирская «ледьярдиада» выглядит при ближайшем рассмотрении чистой воды разведывательной акцией — даром что знаток русско-американских отношений академик Болховитинов в 1997 году изобразил его просто любознательным путешественником.

Но пусть читатель решает сам...

Янки Ледьярду в 80-е годы вдруг вздумалось пропутешествовать через Сибирь и Русскую Америку в США. Разрешение ему у Екатерины пытались получить Джефферсон, маркиз Лафайет и барон Гримм.

Что им было в каком-то капрале?

Екатерина ответила: «Ледиард поступит правильно, если выберет иной путь, а не через Камчатку».

Тем не менее американец приезжает в марте 1787 года в Петербург без разрешения, и уже в мае он через какого-то офицера из окружения цесаревича Павла получает бумаги сомнительного характера: паспорт от губернского столичного правления на имя «американского дворянина (! — С.К.) Ледиарда» и подорожную от почтамта. Понятно, что без взяток не обошлось.

История — в духе развесистой голливудской клюквы, но вот же — реальная.

18 августа 1787 года он уже в Иркутске и ищет встречи не с кем-нибудь, а с Шелиховым. Они увиделись, и сразу после беседы Григорий Иванович представляет иркутскому и колыванскому генерал-губернатору Ивану Варфоломеевичу Якоби «Замечания из разговоров бывшего иркутского вояжира аглицкой нации Левдара».

Шелихов сообщал: «С жарким любопытством спрашивал он меня, где и в каких местах я был, далеко ли с российской стороны промыслы и торги по Северо-Восточному океану и по матерой Американской земле распространены, в каких местах и под которыми градусами северной широты есть наши заведения и поставлены знаки государственные...»

Ледьярда также интересовало:

— «много ли наших судов в промысле»;

— каковы есть карты;

— сколько в Русской Америке русских поселений;

— сколько там русских;

— каковы планы Шелихова и еще много чего...

Столкнувшись с ливнем явно разведывательных вопросов, Григорий Иванович был внешне вежлив, но осторожен. Начал сам расспрашивать Ледьярда о плавании Кука, но шелиховские вопросы его собеседник «темными отводил доводами».

Шелихов насторожился еще больше, был внешне откровенен — показал карты, но масштабы русского проникновения в Америку на

всякий случай преувеличил. А чтобы выглядеть перед англосаксом простаком, пригласил его на следующее лето с собой в плавание. Сам же известил Якоби.

Генерал-поручик Якоби (Якобий) был личностью сильной (в 1805 году Лисянский назвал в его честь остров в архипелаге Александра) и был, как и Шелихов, убежден в необходимости укрепления России в северной зоне Тихого океана. С Шелиховым они друг друга понимали очень хорошо. И в ноябре 1787 года Якоби отправляет обширное донесение графу Безбородко о «фокусах» Ледьярда и прямо предполагает, что тот «послан сюда для разведывания о положении здешних мест со стороны аглинской державы».

Пожалуй, иркутский генерал-губернатор ошибся лишь в одном — бывший капрал морской пехоты был, надо полагать, агентом не столько английской короны или Джефферсона, сколько агентом наднациональных сил (что, впрочем, уже тогда различалось мало).

Якоби сам вскрывать почту «американского дворянина» не решился, но рекомендовал это Безбородко. Ледьярд тем временем беспрепятственно перемещался по Сибири. Думаю, что он просто обязан был при этом заниматься тем, что сейчас называется вербовкой, созданием резидентур и насаждением агентуры.

Похоже, письма его перлюстрированы не были (они благополучно добрались до Англии), но приказ об аресте и высылке Екатерина отдала, и он был получен в Иркутске в январе 1788 года. Ледьярд как раз вернулся в Иркутск из Якутска со своим приятелем по плаванию Кука — хорошо знакомым нам Биллингсом (!!!).

Вот как!

А далее — как сообщил Якоби императрице в письме от 1 февраля — был в «сей день выслан отсель без всякого причинения ему оскорбления за присмотром в Москву при письме моем к главнокомандующему в оной генерал-аншефу и кавалеру Еропкину». А оттуда англосаксонского шпиона выслали к западным границам империи — на Кенигсберг.

Так что имелись у англосаксов еще до Лоуренсов Аравийских и Ледьярды Сибирские... А кроме них, надо полагать, был кто и дру-

гой — из русских агентов типа безымянного павловского офицера, столичных почтовых клерков и прочей «пятиколонной» шушеры...

И масштаб значения Шелихова англосаксы понимали отлично. Понимали они и значение его устранения.

Ориентировать свою сибирскую агентуру на ликвидацию Шелихова мог уже Ледьярд. А почему бы и нет? Он-то уж на личном опыте понял, каков Григорий Иванович и как он для англосаксов опасен.

Обставить смерть русского дельца с государственным умом как случайность... Для подстраховки запустить слух о «изменщице»... А потом — для той же подстраховки — ловко убрать и саму «изменщицу», благо ее образ жизни был таков, что никто не удивился и ее смерти...

Не была ли такой подоплека смерти Григория Ивановича?

«Ну, а еще открещивался от склонностей романиста!» — может ухмыльнуться читатель.

|Что ж, я на своей версии не настаиваю, хотя, повторяю, предположение высказать право имею... Тем более что в нашей «американской» истории это была первая, но, увы, не последняя значительная «неожиданная» смерть, изменявшая возможные перспективы Русской Америки коренным образом. Я потом скажу и об этом...

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, дела Шелихова перешли к вдове Наталье Алексеевне. Однако истинным продолжателем его дела стал зять — Николай Петрович Резанов.

Свела Шелихова и Резанова, хотя и не зная о том, Екатерина, направившая молодого способного чиновника, правителя канцелярии у Гаврилы Романовича Державина (!), в Восточную Сибирь «для заведения морского дела и судостроения».

Имея такое поручение, не познакомиться с Шелиховым было невозможно, а за год до смерти Григория Ивановича они и породнились — Резанов женился на его дочери.

6 ноября 1796 года умерла и Екатерина. На престол взошел Павел. В русской историографии его фигура отсутствует — ее заменяет карикатура. Однако честно реабилитировать его — задача не только сложная ввиду сложности натуры Павла, но и не моя...

Я же просто напомню, что с 1762 года, на протяжении тридцати четырех лет, Павел был российским генерал-адмиралом и главой Адмиралтейств-коллегии. Так что его отношение к флоту и к идее широкого развития Русской Америки оказалось не только подлинно государственным, но еще и основывалось на хорошем знании предмета. То, что флот был в том небрежении, о котором рассказал Штейнгель, вины генерал-адмирала не было, потому что мать-императрица сына чаще всего просто игнорировала.

А он еще мальчиком, после прочтения книги Ломоносова (!), запальчиво требовал отыскать проход через север к Америке!

В письмах к графу Николаю Петровичу Румянцеву (он нам еще встретится дальше) цесаревич писал: «Тридцать лет без всякого дела!» Для деятельной натуры — даже не пытка, а нечто большее!

А теперь хозяином державы был он, Павел... И сразу же, замечу, обратил свое «высочайшее» внимание на живое будущее российского флота — воспитанников Морского корпуса!

Он, между прочим, и о живом прошлом флота заботился! Еще в бытность цесаревичем выстроил на Каменном острове инвалидный дом для старых моряков и отдал на его содержание свое генерал-адмиральское жалованье.

И еще — к слову... Екатерининский президент Академии наук граф Разумовский был таковым чисто номинально, а фактически до воцарения Павла всем заведовал «директор» Академии камер-юнкер П.П. Бакунин, который довел Академию до финансового краха и терпеть не мог ученых.

Павел должность директора упразднил, Бакунина сместил и назначил президентом Академии барона Генриха Людвига Николаи — человека образованного и нужды ученых понимающего.

Вот так начинал «безумный» Павел...

5 августа 1797 года Коммерц-коллегия представляет ему доклад «О вредности многих в Америке компаний», а в январе 1799 года — доклад об учреждении Североамериканской торговой компании.

9 июля следует указ императора Правительствующему сенату о создании «под Высочайшим нашим покровительством» Российско-Американской компании (РАК).

Резанов был тогда уже обер-секретарем Сената, и его инициативная и выдающаяся роль в подготовке указа — несомненна. Но не упустим из виду, уважаемый мой читатель, и ту роль, которую сыграл здесь тот, кто сей указ подписал!

Первый параграф привилегий РАК заслуживает того, чтобы быть приведенным полностью:

«По открытию из давних времен российскими мореплавателями берега северо-восточной части Америки начиная 55 северной широты и гряд островов, простирающихся от Камчатки на север к Америке, а на юг к Японии, и по праву обладания оных Россиею, пользоваться компании всеми промыслами и заведениями, находящимися ныне на северо-восточном берегу Америки от вышеизложенного 55 до Берингова пролива и за оный, також на островах Алеутских, Курильских и других по Северо-Восточному океану лежащих».

Япония в это время еще пребывала в состоянии глубокой самоизоляции и даже флота мало-мальски пригодного к океанским плаваниям не имела. Так что о каких тут претензиях на Курилы может идти речь?

Первоначальный капитал РАК состоял из 724 тысяч рублей, разделенных на 724 акции по тысяче рублей, да плюс еще тысяча акций.

Как видим, не в отсутствии высочайшего финансового кредита была главная закавыка, а в отсутствии кредита высочайшего доверия. Появился этот кредит, и отпала нужда в займе.

Самым крупным акционером был второй зять Шелихова, Михаил Матвеевич Булдаков — 370 акций.

Надо сказать, что не только Шелихов сотрудников умел выбирать, но и его дочки — мужей, потому что Михаил Булдаков оказался человеком, вполне под стать своему энергичному тестю. Купеческий сын из Великого Устюга, он, систематического образования не имея, тем не менее преуспел вначале в торговле с китайцами в Кяхте, а потом в Иркутске стал работать у Шелихова. С Резановым

они были почти погодки (Резанов 1764-го, а Булдаков —1766 года рождения) и понимали друг друга прекрасно.

Первопроходческие традиции были у великоустюжан (как и у выходцев из соседней Тотьмы) не только давними. Они были без преувеличений выдающимися. Из старинного русского города, стоящего у слиянии рек Сухоны и Юга в Северную Двину, происходили Семен Дежнев, Владимир Атласов, там в юности жил Ерофей Хабаров...

В Устюге сходились водный путь по Северной Двине через Белое море на Запад и древний Печорский путь, что сделало его в XVII веке главным пушным рынком страны.

Еще ранее, в 1565 году, Иван Грозный включил Великий Устюг в число 19 опричных городов, что еще более укрепило в устюжанах гордый дух независимости.

В послепетровской России торговое значение города быстро упало, но предания и традиции не забылись... Поэтому Булдакову было просто усвоить и немелочный деловой размах, и вкус к новому, лежащему далеко за пределами привычного и близкого.

Резанов был мечтателем и романтиком книжным. Булдаков же представлял тип романтика, так сказать, практического...

Смерть Екатерины сделала давний проект их тестя вновь актуальным, Резанов хлопотал в столице, а Булдакову пришлось утихомиривать амбиции конкурентов в Сибири — птиц невысокого полета, но жадноватых.

Когда иркутские акционеры выбирали трех директоров РАК из своей среды, Павел (что делает ему честь!) пожелал, чтобы в их числе обязательно был член семьи Шелихова, а 15 ноября 1799 года прямо указал на тридцатитрехлетнего Булдакова как на «первенствующего директора» с пожалованием шпаги и чина коллежского советника.

Вначале главное правление РАК находилось в Иркутске, однако уже в марте 1800 года указом Павла было переведено в столицу.

А ЧЕРЕЗ ГОД, в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, высочайший покровитель РАК был убит дворцовыми заговорщиками, то ли недовольными его «деспотизмом», то ли направляемыми Англией.

Во всяком случае, ходили слухи, что Ольга Жеребцова — любовница высланного Павлом из России 1 февраля 1801 года английского посла Витворта (Уитворта), уже после убийства Павла получила из Англии 2 миллиона золотом для раздачи заговорщикам, да присвоила их себе. Спрашивается, сколько же английского золота (действием которого прямо объяснял смерть Павла Наполеон) было переправлено в русскую столицу до убийства?

Среди заговорщиков и убийц были и братья Зубовы — Николай и екатерининский фаворит Платон. Русский посол в Лондоне Семен Воронцов в этот круг формально не входил. Но вот что писал он Витворту, еще не выдворенному из Петербурга: «Я заклинаю вас... внушить молодому человеку (то есть наследнику престола Александру — С.К.) и матросам, что они должны спасти корабль, который частью, равно и груз, принадлежит молодому человеку...»

Англичанам пришлось форсировать события потому, что Павел, нашедший общий язык с Наполеоном Бонапартом, уже отправлял экспедицию в британскую Индию. В начале марта часть 35-тысячного отряда донцов атамана войска Донского генерала Орлова уже выступила в поход, и в Закавказье к ним должны были присоединиться французы.

В Лондоне поднялась паника, а ее еще раздувал убежденный англофил Семен Воронцов, не терпевший французских «якобинцев». В Петербурге старался его родной старший брат, шестидесятилетний Александр — тоже бывший посол в Англии и тоже убежденный англофил.

Семен Воронцов в 1798 и 1799 годах дважды отказывался от предложений Павла занять пост вначале вице-канцлера, а затем — канцлера. В конце концов Павел уволил его и конфисковал имения. Обласкал его уже потом и вернул в Лондон Александр, но даже он был вынужден в 1806 году отставить Воронцова-младшего из-за его крайне англофильской позиции... После этого граф в Россию (написать — «на родину» у меня рука не поднимается) не возвратился, остался в Англии в качестве частного лица, где через двадцать шесть лет и умер в возрасте 88 лет. И по сегодня в Лондоне есть улица имени Воронцова (бывшая Мэнсфилд), где он доживал свою темную и никчемную жизнь...

Факт, безусловно, примечательный.

Александр Воронцов в идейном отношении от младшего брата не отличался почти ничем и тоже на дух не переносил французов вообще и Бонапарта в частности.

Так что уже «индийская» линия Павла предрешала его судьбу. Недаром уже 12 (24) марта, в первый же день своего царствования, Александр подписал экстренную депешу:

«Господину генералу от кавалерии Орлову 1-му. По получении сего повелеваю Вам со всеми казачьими полками, следующими ныне с Вами по Секретной экспедиции, возвратиться на Дон и распустить их по домам».

Однако североамериканские планы Павла явно тоже были тем «прегрешением», которое Лондон поставил ему в окончательный «общий счет».

Мы привычно видим причины устранения Павла в его намечавшемся союзе с Бонапартом, в его жесткой политике по отношению к высшему дворянству, в его «сумасбродствах», в доверии к Алексею Андреевичу Аракчееву (тоже, к слову, фигуре неоднозначной, но, как я все больше догадываюсь, — более оболганной, чем отрицательной)...

Однако мы совершенно не принимаем во внимание как одну из причин заговора против Павла интерес императора к Русской Америке...

И, пожалуй, зря! В марте 1799 года Павел поручил Воронцову сделать официальное представление британскому кабинету по поводу «замашек аглицких промышленников» на русских американских берегах. Российскому послу был направлен специальный рескрипт и донесение сподвижника Шелихова — Баранова от 7 (18) июня 1798 года, где указывалось: «Пришельцы аглицкой нации весьма силятца утвердить в соседстве наших занятий свои мочи и права разными образами и знаками, раздавая всюду, где ни пристают, медали, а притом порох, свинец и ружья ко вреду нашему променивают не закрыто и щедро».

Павел направил в Лондон и карту русских владений в Америке (этот факт я прошу читателя запомнить на будущее!).

Так что свои «американские» планы русский император обозначил вполне определенно, и они были нестерпимы для лондонских друзей жителя улицы Мэнсфилд...

СМЕРТЬ Павла могла серьезно затормозить, а то и свести на нет русское державное движение в Америку.

Однако — не затормозила. И здесь английский удар пришелся в воздух. Многое в России после гибели сына Екатерины изменилось круто, но — не отношение молодого императора Александра к РАК.

Напротив, весной 1802 года он вступил в число акционеров вместе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Стали акционерами и новый морской министр адмирал Николай Семенович Мордвинов, а также министр коммерции, сын графа Румянцева-Задунайского — Николай Петрович Румянцев, создатель Румянцевского музея, будущий министр иностранных дел и председатель Государственного совета.

Список можно продолжить, но и так ясно, что фактически РАК оказывалась делом государственным... И именно александровская эпоха стала временем возвышения РАК и многих ее славных дел.

Временем гибели РАК станет эпоха уже другого Александра — племянника Александра Первого, Александра Второго...