Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

Глава 1. Капитан Головин, Курбат Иванов, «горький пьяница» штурман Петров и капитан Кук

24 СЕНТЯБРЯ 1864 года в Нью-Йорке восторженно встречали русскую крейсерскую эскадру, пришедшую в Америку из Кронштадта через Атлантический океан.

Ударные силы Балтийского флота под флагом младшего флагмана контр-адмирала Степана Степановича Лесовского включали в себя фрегаты «Александр Невский», «Пересвет», «Ослябя», корветы «Варяг» и «Витязь», а также клипер «Алмаз».

Спустя три дня — 27 сентября уже к тихоокеанскому Сан-Франциско подошла эскадра контр-адмирала Андрея Александровича Попова (позднее знаменитого своим проектом абсолютно круглого броненосца береговой обороны — «поповки»).

Отряд судов Тихого океана, пришедший из Владивостока, состоял из корветов «Богатырь», «Калевала», «Рында» и клиперов «Абрек» и «Гайдамак».

В Соединенных Штатах тогда шла война, временно сделавшая эти Штаты скорее Разъединенными, то есть знаменитая Гражданская война Севера и Юга 1861—1865 годов.

По разным причинам Англия и Франция противодействовали центральному правительству США (северянам), и англичане начинали готовить блокаду тех американских городов, которые стояли за объединение страны и отмену рабства в южных штатах.

Блестящий, скрытный, совместный маневр русского флота напрочь сорвал планы англо-французов относительно Америки. А сама операция во всем мире была признана классическим примером мирной военной демонстрации.

Честно говоря, Россия тут не совсем таскала каштаны из огня только лишь для янки. Наши отношения с Англией и Францией тоже были далеки от идеальных из-за обострения польского вопроса ввиду Польского восстания. И американские экспедиции Лесовского и Попова имели одной из целей возможное развертывание крейсерской войны против английского и французского торгового судоходства.

Однако, в чем-то помогая себе, мы помогли Америке намного больше... Демонстративный визит русских эскадр, затянувшийся до 1864 года, был ей более чем кстати.

И лондонская «Таймс» кисло констатировала: «Муниципалитет и высшая буржуазия Нью-Йорка осыпают всевозможными почестями русских офицеров. Процессии, обеды, балы, серенады, все средства пущены в ход, чтобы показать, до чего рады американцы...»

До чего они были рады (а рады они были, как мы сейчас увидим, до слез), рассказал уже в 1913 году великому князю Александру Михайловичу (двоюродному дяде Николая Второго, знаменитому «Сандро») его американский друг Мирон Геррик.

Геррик во время Гражданской войны был мал, но помнил, что «это был самый трагический момент в истории нашего Союза, и мать ходила с глазами, полными слез».

Однажды Геррик играл на заднем дворе их фермы и вдруг услышал крик матери:

— Мирон, Мирон, поди сюда сейчас же!

Сын подумал, что с матерью случилось что-то ужасное, но, ворвавшись в комнату, увидел ее с газетой в руках и со слезами радости на щеках.

Мать беспрестанно повторяла:

— Мирон, мы спасены! Русские прибыли! Мирон, мы спасены! Мирон знал о коварных англичанах, которых надо остерегаться,

знал о французах, написавших плохие книжки... Но русские — это что еще за новость? И мальчик спросил:

— Мама, они похожи на индейцев? Скальпируют ли они людей? А у мамы все катились из глаз слезы счастья...

Такие «американские» экспедиции русский флот предпринял еще два раза — в 1870—1871 годах и в канун Русско-турецкой войны 1876—1877 годов. Каждый раз политическая выгода от этих акций дипломатического использования морских сил хотя и была обоюдной, но янки выигрывали больше, чем мы.

Однако уже к концу 70-х годов XIX века подобные акции отошли в область истории дипломатии — США односторонне свернули военно-морское сотрудничество с Россией. И удивительного в том ничего не было — янки получили от нас то, что хотели, и теперь можно было уже обходиться без обедов, балов, серенад и совместных морских демонстраций.

В полной мере оправдалась трезвая оценка капитана 2 ранга П.Н. Головина, знавшего Соединенные Штаты не понаслышке, а в силу своей причастности к проблемам Русской Америки. В докладе великому князю Константину (сыгравшему в деле «освобождения» России от ее американских владений ведущую роль) 20 октября 1861 года он писал: «Что касается до упрочения дружественных отношений России с Соединенными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно».

Как в воды Тихого, а заодно — и Атлантического, океана смотрел капитан Головин. Все вышло так, как он и предупреждал.

Что же произошло?

А вот что...

30 марта 1867 года государственным секретарем США Уильямом Генри Сьюардом и посланником России Стеклем был подписан Договор о продаже русских владений в Америке.

В обмен на 7 миллионов 200 тысяч долларов (сумма ничтожная и для России и тем более для США) Россия уступала Соединенным Штатам владения Российско-Американской компании и ее архивы.

Даже архивы!

Видно, задолго до появления ренегатов типа генерала Волкогонова кое-кто хорошо понимал важность уничтожения таких документов, которые могут стать со временем очень уж неудобными — для кое-кого...

Даже архивы прикупили у нас американцы.

И даже архивы побоялись сохранить — как свидетельство славного прошлого — дипломаты «царя-освободителя» Александра Второго!

Царя, бестрепетно «освободившего» нас и от огромной части пусть и дальней, но российской земли, и от грандиозных перспектив, вытекающих из нашего владения ею.

Между прочим, приведенная мной выше фраза из доклада Головина при печатании его в первом номере «Морского сборника» за 1862 год была опущена, как было опущено и замолчано и многое другое — тогда и потом.

И поэтому начать нам придется издалека...

НАЧАЛЬНЫЙ толчок русскому движению в сторону Тихого океана дал, если вдуматься, Иван IV Грозный.

Великий патриот, великий русский и истинно русский человек, именно поэтому он был не раз потом оклеветан историками. Оклеветан за рубежом и, как водится на Руси, еще более — на родине.

Родившись в 1530 году, оставшись сиротой в три года, оказавшись в том же нежном возрасте свидетелем зверских боярских дворцовых расправ, поощряемый подростком теми же боярами к жестокости, он правил далеко не как идеальный «просвещенный» монарх.

Однако именно он в семнадцать лет венчался на царство впервые как «царь и великий князь всея Руси». И именно Грозный много поспособствовал тому, чтобы этой «всея Руси» к концу его царствования было поболее, чем к его началу.

Не все у него получалось на западе. Но вот на восток к 1584 году (в котором Грозный скончался) Русь продвинулась значительно. И направление движению было задано с перспективой — на века вперед и в нужную сторону.

Впрочем, движение на восток было движением всей складывающейся русской нации. Это было стихийное, то есть неосознанное, но исторически вполне закономерное продвижение России к своим естественным восточным рубежам.

Уже в 1555 году хан сибирского ханства Едигер признает себя данником Русского государства. Поход же Ермака Тимофеевича 1581—1584 годов подготовил окончательное присоединение Западной Сибири к России.

Сибирь — понятие емкое...

Мы привычно произносим: «Покорение Ермаком Сибири», но Ермак 26 сентября 1581 года занял лишь столицу хана Кучума — Кашлык, именуемую также Сибирью... Сейчас в этом месте, у слияния Тобола и Иртыша, стоит Тобольск.

Только впереди, в историческом далеке, маячили будущие Омск, Томск, Канск, Енисейск, Красноярск, Иркутск, Якутск, Охотск...

Велика Сибирь, а за ней — еще и Амур, Приморье...

Сибирь — это и Чукотка, и Камчатка...

А дальше — Аляска...

Впрочем, историческое «далёко» оказалось не таким уж и далеким. Даже во время первой Русской смуты (вторую переживаем уже мы), когда поляки занимали Московский Кремль, русский торговый человек с северной Двины Кондратий Курочкин плавал по Енисею.

А еще раньше, в 1601 году, в Западной Сибири возникает легендарная Мангазея. Этот торговый город-порт в 180 километрах от устья реки Таз, впадающей в ответвление Обской губы — губу Тазовскую, был заложен как крепость-«острог» и быстро превратился в оживленный центр меновой торговли и соболиного промысла с двумя тысячами жителей.

По нынешним понятиям — село, но в этом «селе» ни один из его населяющих лаптем щи походами, ветрами, вьюгами и отмеченный умением, сметкой и удалью.

И в Мангазее кипели отнюдь не сельские страстишки, решались отнюдь не сельские проблемы и задумывались дела далеко не сельского масштаба.

Конечно, Мангазея — это всего лишь выход вдоль полуострова Ямал в Карское море, в Северный Ледовитый океан. От Ямала до

18

Чукотки — добрых четыре тысячи километров... Но от Мангазеи путь лежал на Таймыр, на Енисей и дальше — на Лену.

А Верхняя Лена — это уже, считай, мы у океана Великого, Тихого... Тысяча километров, и вот оно — Охотское море.

В 1940 году советская гидрографическая экспедиция на судне «Норд» на одном из островов группы Фаддея в районе Таймыра нашла старинное походное снаряжение, а еще — русские серебряные монеты чеканки не позднее 1617 года, а на берегу бухты Симса — останки трех человек, развалины избы, обрывок жалованной грамоты, личные вещи и два именных ножа. На ножах угадывались имена —Акакий и Иван Муромцы... Славные, богатырские земляки и потомки русского богатыря Ильи Муромца из села Карачарова...

Но это был пока еще «только» Таймыр. На очереди стояла Лена.

В 20-е годы XVII века русские люди там уже «гуляли», а в районе нижней Ангары, которую русские вначале называли Верхней Тунгуской, они бывали с 1618 года, когда был основан Енисейский острог.

Однако о тех временах, о походах «гулящего человека» Пянды сохранились на бумаге одни легенды, записанные через сто лет участником академического отряда Великой Северной экспедиции Герардом Фридрихом Миллером.

Зато документально известно, что первый поход Мартына Васильева северным путем с Енисея на Лену относится к 1630 году. И в том же году на Лену приходит енисейский сотник Петр Иванович Бекетов.

В 1632 году на правом берегу Лены Бекетов закладывает Якутский острог. Сегодня под острогом понимается тюрьма, но тогда «острогами» называли небольшие городки, обнесенные защитным частоколом из заостренных, «остроганных» бревен.

Итак, в 1632 году русские обосновываются уже на Лене. Причем это — не движение казацкой вольницы, неподотчетной Москве и не подкрепляемой высшей властью. Это процесс, к которому власть проявляет постоянное внимание. В 1638 году учреждается новое Якутское воеводство.

Первые воеводы — Петр Петрович Головин и Матвей Богданович Глебов прибыли на Лену с отрядом в четыреста человек в 1640

году. Однако уже до этого Якутск становится удобной отправной базой для новых поисковых экспедиций — к реке Шилкару, ныне известной нам как Амур, и к Теплому морю, то есть к Тихому океану. А в 1644 году новые воеводы Василий Никитич Пушкин и Кирилл Осипович Супонев отправляли казенные бумаги в Москву в сопровождении «ленских служилых людей»... То есть уже было устоявшееся «канцелярское» понятие — «ленские служилые люди»!

ДОРОГОЙ мой читатель! Это ведь все наши прямые предки, а мы — их прямые потомки.

Вот лишь некоторые имена тех, кто так или иначе, но вошел хотя бы в малотиражные монографии: Поздей Фирсов, есаул Богдан Брязга, служилый человек Василий Бугор, атаман Иван Галкин, десятник Андрей Дубина, Степан Корытов, казачий пятидесятник Илья Перфильев, Иван Иванович Робров, Елисей Юрьевич Буза, Посник Иванович Губарь, Селиван Харитонов, Иван Родионович Ерастов, Андрей Горелый, Фтор Гаврилов, сын боярский Иван Похабов, атаман Дмитрий Епифанбвич Копылов, казаки Иван Юрьевич Москвитин и Нехорошко Иванович Колобов, Антон Захарьевич Маломолка, Харитон Лаптев, казачий пятидесятник Курбат Афанасьевич Иванов...

И, конечно же, вечный «неизвестный солдат» России — Иван Безымянновеликий.

Какая звучность, какой — порой — беззлобный юмор в именах и прозвищах... Какой простор и сила русской души, какие судьбы!

Какие свершения!

И в каких краях... Топи, гнус, неизвестность, стена тайги, волоки и переправы, душная жара и удушающий холод. А они шли и шли... И одни продолжали путь других.

Иван Юрьевич Москвитин — казак из отряда атамана Дмитрия Копылова, в 1638 году пришел из Томска на Лену, а потом двинулся в бассейн Алдана к реке Мае с группой товарищей. Там волоком прошел к Улье, а уж та впадает прямо в Охотское море (поселок Улья на его берегу есть и на современной карте России). Так русский человек впервые вышел к «Большому морю-окияну».

В Якутск Иван Юрьевич вернулся в 1642 году, а через четыре года его путем ушел отряд якутского служилого человека Алексея Филиппова. «Показания» Филиппова, данные им по возвращении в 1652 году в Якутске, стали первым официальным документом о плавании русских вдоль северного берега «Ламского», то есть Охотского, моря. Но еще в 1642 году Курбат Иванов по собственным географическим данным и данным, собранным Иваном Москвитиным, составил первую карту Дальнего Востока. Иногда Курбата Иванова и другого Иванова, Константина Иванова Москвитина, историки соединяют в одну фигуру, но это, пожалуй, символично. Много в истории Сибири и Дальнего Востока было их — Иванов, Ивановичей, Ивановых...

Французский писатель Жюль Берн в написанной им трехтомной «Истории великих путешествий», в книге первой — «Открытие земли», об этой вековой эпопее открытия и освоения русскими людьми доброй одной девятой части суши не сказал ни слова. И не потому, думаю я, что относился к нам пренебрежительно.

Неуважительно, пренебрежительно — с некоторых недобрых пор — начали относиться мы к себе сами, не умея и ленясь прославить если не себя, так хоть дела предков.... А ведь Великая Екатерина называла нашу Россию «Вселенной»...

Сумбурный ее сын Павел русской гордостью не пренебрегал. Забегая далеко вперед, сообщу, что именно его указом от 8 (19) июня 1799 года и под его высочайшим покровительством было создано великое и ныне почти забытое явление русской жизни XIX века — Российско-Американская компания.

«Хитрый византиец», «плешивый щеголь, враг труда» Александр Первый? Ну, он самим ходом истории, одной лишь «грозой 12-го года» был обречен быть русским патриотом. Да и был им, но, увы, — колеблющимся и слишком часто бездеятельным.

О нем и его времени у нас будет обстоятельный рассказ...

Николай Первый был, напротив, деятелен. Поэт и дипломат Тютчев не без оснований отказал ему в служении России, но Николай званию русского был все же по-своему предан. Хотя в конце концов он и обесславил позором Крымской войны свою же немалую внешнеполитическую работу во имя державы.

Нет, пожалуй, патриотом был и Николай... Иначе не было бы ни постепенного его сближения с Пушкиным, ни массового героизма генералов, адмиралов, офицеров, солдат и матросов на бастионах Севастополя и на камчатских холмах... Не было бы удали и инициативы Невельского и его товарищей...

Увы, Николай не изгнал Нессельроде, не воспитал патриотами сынов своих, Александра и Константина, которые и сдали янки огромные наши территории...

Вот с них-то, с двух средней руки бар Романовых, пожалуй, и началось небрежение русской славой и результатами, ей добытыми.

Да, с этого началось — с «продажи Аляски»! С тех пиров по случаю тезоименитства «Его Императорского Величества Александра II» во время Русско-турецкой войны 1877 года, когда под льющееся рекой шампанское в виду поля битвы бесполезно лилась ручьями русская кровь — в ходе спешно подогнанного к «дате» штурма Плевны.

Чуждая интересам России, война эта стала логическим продолжением той антинациональной политики, которая наиболее ярко проявилась в продаже Русской Америки...

АМЕРИКУ открывали много раз и с разных сторон. Но вот со стороны ее западной оконечности честь открытия принадлежит исключительно русским. Собственно, первооткрывателями стали геодезист Михаил Спиридонович Гвоздев и подштурман Иван Федоров, плававшие на боте «Святой Гавриил». И они заслуживают отдельных слов о них.

Но можем ли мы не вспомнить тут вначале Семена Ивановича Дежнёва? И не только потому, что волей судьбы самая восточная точка России — мыс Дежнёва, носит его имя, а и потому, что вот какой ценой давались эти открытия: «Пошли мы все в гору, сами пути себе не знаем, холодны, голодны, наги и босы. А шел я, бедный Семейка, с товарищи до Анадыря-реки ровно десять недель, и рыбы добыть не могли, лесу нет. И вверх... ходили двадцать ден, людей и... дорог иноземских не видали. И воротились назад, и, не

дошед, за три днища до стану, обночевались, почали в снегу ямы копать»...

Все это было уже на обратном пути, после того как Дежнёв и его сотоварищ Федот Попов, выйдя со спутниками 20 июня 1648 года из Колымы в Ледовитый океан на семи кочах, направились на восток и впервые прошли морем в Тихий океан.

Коч Попова на обратном пути забросило на Камчатку, но оттуда кочевщики не вернулись, и сведения о них Дежнёв получил значительно позднее от якутов.

Экспедиция Дежнёва и Попова, по сути, замкнула континентальные маршруты русских «крепких людей». И теперь оставалась хотя и тяжкая, однако уже более-менее понятная работа по освоению пройденного и открытого. Начинаются те континентальные «одиссеи» Пояркова, Хабарова, Бекетова, Атласова, о которых читателю уже кое-что известно...

Впрочем, открытие Дежнёва в полном смысле этого слова открытием, пожалуй, не стало. И сам он был надолго забыт, и не было у русского первопроходца точных данных о том, что же он и его товарищи совершили. Подлинная география восточной оконечности Русской земли ложилась на карту медленно, ценой не только больших трудов, но и — многих жизней.

Даже капитан-командор российского флота, датчанин Витус Беринг, чьим именем назван пролив между Россией и Америкой, не сразу понял, что он прошел теми водами, которые разделяют два материка. Беринг вообще-то искал перешеек, их соединяющий. И лишь в ходе 2-й Камчатской экспедиции Северо-Западная Америка как отдельный материк была открыта достоверно.

Но я пишу не историю географических открытий, и эта первоначальная ошибка Беринга не так уж для нас и важна. Важно то, что он, отправленный к Тихому океану прямым наказом Великого Петра, и 1-я и 2- я Камчатские экспедиции Беринга сыграли в будущей судьбе Русской Америки роль немалую.

А вот то, что за границу попало разными (но равно нелегальными, незаконными) путями не менее десяти копий итоговой карты 1-й Камчатской экспедиции — это уже не по части географии, а по части историко-политического шулерства.

Так же как афера с первой европейской публикацией карты путешествия Беринга. Впервые ее опубликовал Жан дю Альд в Париже в 1735 году. Дю Альд сообщал, что карту, мол, получил от польского короля, а тому ее преподнесли-де неизвестные доброжелатели.

Правда, французский же историк Каен признается, что к дю Альду эта карта попала от видного французского географа д'Анвиля. А уж д'Анвилю ее передал некто Делиль, с 1726 по 1747 год работавший в России и переправивший оттуда в Европу несколько сотен русских карт.

Как видим, шулеры случаются не только за карточным, но и за картографическим столом.

ПОЭТОМУ пора, да и к месту, рассказать о русских первооткрывателях Русской Америки и северных тихоокеанских «окрестностей». Одновременно это будет продолжением рассказа о приоритетах.

Впрочем, вначале небольшое вводное отступление...

Петровскую эпоху я бы не стал определять как эпоху открытий. Она сама — вся открытие, потому что лишь с нее начинается соединение русской сметки и отваги с европейским знанием.

И поэтому одним из главных достижений этой эпохи надо считать новый массовый тип русского человека, созданного волей и гением Петра.

Деятельные русские люди в Сибири и на Дальнем Востоке были не в диковинку — других там и не было. А вот образованные деятельные русские люди...

Такие пришли в глухие восточные места впервые.

И новые, ученые, петровские геодезисты начали огромную работу по уже научной съемке территории восточной России. А также — по освоению морских пространств Восточного, Тихого океана, которые тоже надо было обойти в вёдро и в ненастье. Обойти, изучить и положить на карты.

Петр Чичагов, Алексей Кушелев, Михаил Зиновьев, Петр Скобельцин, Петр Чаплин, Василий Шетилов, Иван Свистунов, Дмитрий Баскаков, Иван Евреинов, Федор Лужин...

Все — молодые ребята.

Все имена — русские.

И все — петровские питомцы.

Два последних из этого списка в июне 1721 года впервые достигли центральной группы Курильских островов до Симушира включительно и четырнадцать из них нанесли на карту. В конце 1722 года Евреинов в Казани лично представил царю-труженику сводную карту Сибири, Камчатки и Курильских островов. Это, уважаемый мой читатель, было почти три сотни лет назад!

На Дальний Восток их послал непосредственно Петр, приказавший, чтобы геодезисты Иван Михайлов Евреинов и Федор Федоров Лужин досрочно сдали экзамен за полный курс Морской академии, в которой они обучались, и во главе отряда из двадцати человек отправились на выполнение дальнего секретного задания.

Кормщиком у них был архангельский помор Кондратий Мошков, посланный по распоряжению опять же Петра из Архангельска в Охотск... Позднее он плавал с Берингом и Чириковым, а в 1732 году вместе с Федоровым и Гвоздевым достиг северо-западного «носа» Америки.

Маршрут Евреинову и Лужину определил сам царь: «До Камчатки и далее, куды вам указано, и описать тамошние места, где сошлася ли Америка с Азией...»

Это — еще до появления на дальних берегах регулярных экспедиций...

А в шестидесятые-семидесятые годы на Курилах русские люди бывали уже как в месте знакомом. Сотник Иван Черных с отрядом побывал на девятнадцати островах, в 1767 году зимовал на Симушире, в 1768-м — на Урупе...

Иркутский посадский Дмитрий Яковлевич Шебалин после гибели его бригантины во время сильнейшего землетрясения на Урупе пробыл там два года и лишь потом на байдарах со своими спутниками добрался до Камчатки.

1-я Камчатская экспедиция была задумана Петром в конце 1724 года — незадолго до смерти. Причем есть основания предполагать, что Петр о проливном разрыве между Азией и Америкой знал или, по крайней мере, догадывался.

Так или иначе, в соответствии с инструкциями уже скончавшегося царя в 1725 году начинается первая русская научная морская экспедиция Беринга.

Лейтенант Алексей Ильич Чириков и выходец из Дании лейтенант Мартын Петрович Шпанберг были у Беринга помощниками.

Чириков оказался на высоте, Шпанберг — не очень. Но Шпанберг на этих страницах должен быть помянут уже потому, что его отдельный отряд прошел северным путем от Камчатки к Японии и проследил всю Курильскую гряду от Камчатского Носа до японского Хоккайдо.

И было это в 1739 году. Дух петровской эпохи на паркете петербургских гостиных уже во многом выветрился, это была мрачная пора бироновщины... Но дух Петра жил в этих веселых и крепких ребятах —заросших бородами, пропахших табачищем, противоцинготной черемшой и противокручинной водкой...

Алексей Чириков позднее ходил и далеко к востоку, добираясь в 1741 году до залива Аляска. Его отчет в Адмиралтейств-коллегию о плавании в этих местах стал первым в истории описанием северозападных берегов Америки.

А, к слову, первую исторически доказанную зимовку русских на Аляскинском полуострове провел на его юго-западном берегу зимой 1760/61 года промышленник-мореход Гавриил Пушкарев.

Эти ребята (тоже ведь — птенцы гнезда Петрова!) не только шли по океанским волнам на легких судах, но еще и изобретали! Мартын Шпанберг был человеком без полета фантазии, подозрительным и завистливым. И его помощник штурман Петров имел у него репутацию горького пьяницы. А вот же Петров сочинял навигацию и придумывал новый инструмент для определения долготы на море.

Инструмент у него вышел «неудачный». Однако исторически удачным был его новый взгляд на мир и на себя в этом мире — совершенно иной, чем у его терпеливо-выносливых, упорных, но таких невежественных предшественников.

В отряде Шпанберга был и геодезист Михаил Гвоздев. Он уже был упомянут мной ранее. А сейчас мы вернемся к нему, а заодно и к вопросу о приоритетах...

Между 1-й и 2-й экспедициями Беринга, 23 июля 1732 года, от берегов Камчатки отошел много повидавший бот «Святой Гавриил». За четыре года до этого на нем плавал сам Беринг. Теперь плаванием руководил Гвоздев, а штурманом был Иван Федоров. С ними было на борту еще 37 человек.

Гвоздев и Федоров пришли на Охотское море с экспедицией якутского казачьего головы Афанасия Федотовича Шестакова. Назначенный в 1727 году главным командиром Северо-Восточного края, он прибыл с штурманом Яковом Генсом как для новых открытий в Тихом океане, так и прежде всего для сбора пушного ясака с местного населения.

Уж не знаю, насколько последнее дело у него шло успешно, но был он, похоже, крут, потому что, как сообщает блестящий коллективный труд 1952 года «Русские мореплаватели», был убит в марте 1730 года в Пенжинской губе «во время зимнего завоевательного похода».

Шестаков построил два судна, да два бота он получил от Беринга (в том числе и «Гавриил»). Теперь за главного остался Генс, но летом 1732 года из-за тяжелой болезни он передал командование «Гавриилом» Федорову (в октябре 1737 года Генс, состоя при 2-й Камчатской экспедиции Беринга, умер в Тобольске, а 8 декабря 1741 года во время зимовки на Командорских островах умер от цинги и капитан-командор Беринг).

Федоров сам уже был болен цингой (в феврале 1733 года он умер). Но имя свое Иван успел обессмертить, хотя и был снесен на бот «против воли».

15 августа «Гавриил» вошел в Берингов пролив, а 21 августа с попутным ветром он подошел к Большой земле... Гвоздев на ней высадился, осмотрел и собрал все материалы, нужные для того, чтобы позднее положить эти берега на карту.

СЕГОДНЯ эта крайняя на запад земля Америки называется мысом Принца Уэльского. Назвал ее так знаменитый английский мореплаватель капитан Кук. И назвал 9 августа 1778 года.

В своем последнем, третьем плавании Кук добирался и до Берингова пролива. Причем на карте северного плавания Кука, выпущенной тогда же в Лондоне, крупными буквами обозначено — «Bhering Strait». Кук, а чуть позднее и заменивший его после его гибели Чарльз Кларк заходили и существенно севернее — за пролив. Места эти были тогда изучены плохо, и где-то Кук на своем «Резолюшн» побывал первым.

По праву первопроходца он мог, конечно же, нарекать открытые им земли так, как считал нужным. Но — лишь открытые им, а не посещенные им...

Кук был в тех же местах, что и Иван Федоров с Михаилом Гвоздевым и Кондратием Мошковым, через пятьдесят шесть лет после них. И, уважаемый мой читатель, знал об этом.

В своем плавании в тех водах он пользовался — в числе других картой беринговского мичмана Петра Чаплина, описаниями ломоносовского любимца Степана Крашенинникова и картой уже известного нам академика Герарда Миллера. Обзорная работа Миллера «Описание морских путешествий по Ледовитому и по Восточному морю с российской стороны учиненных» была впервые напечатана в Петербурге в 1758 году на русском и немецком языках. В 1761 году она была переведена на английский язык и издана в Лондоне.

Была там и карта, в правом верхнем углу которой в виньетке-картуше значилось «A Map of The DISCOVERIES by the RUSSIANS of the North West Coast of AMERICA. Published by the Royal Academy of Science at Peterburg» («Карта исследования русскими северо-западного берега Америки. Издана императорской Академией наук в Петербурге»).

Со стороны Азии, то есть России, карта Миллера уже сильно напоминает современную, а вот со стороны Америки все намного более предположительно — что вполне объяснимо.

Но там, где мы привыкли видеть мыс имени английского наследного принца, на английском издании карты Миллера четкими (правда, не русскими, а английскими же) буквами написано: «Coast Discovered by surveyor Gvozdev in 1730», то есть: «Берег, открытый геодезистом Гвоздевым в 1730».

А в тексте обзора Миллера прямо сообщалось: «Ведомо, что

геодезист Гвоздев в 1730 году между 65-м и 66-м градусами северной широты в малом расстоянии от Чукоцкой земли был на берегу чужестранной земли да нашел там людей».

Собственно, со времен Беринга, Чирикова, Гвоздева и начало входить в употребление понятие «Русская Америка».

Миллер был несколько неточен лишь в дате. Но координаты были указаны точно. Кук в своем дневнике 9 августа пометил: «Мыс, который я назвал мысом Принца Уэльского, весьма примечателен тем, что он является западной оконечностью всей до сих пор известной части Америки. Он лежит в широте 65° 46' N и в долготе 191° 45' О».

Но англичанин видел эту землю в августе 1778 года. А русские — в августе 1732 года. При этом Кук книгу с картой Миллера (собственно — Гвоздева) имел.

Не кичливы мы, не заносчивы. Это — хорошо. Но вот еще бы нам простоты поменьше. Той, что, может быть, и не хуже воровства, но очень уж способствует чужому воровству у нас.

Воровству приоритетов, трудов, славы.

А в конечном счете и земель.

И — судьбы...

Хорошо, нашелся честный немец Петр Симон Паллас, вступившийся за честь своей второй родины, который в 1781 году прямо и публично заявил, что Кук грубо нарушил научную этику и наименовал оконечность Американского материка неправомерно. Что ж, как видим, своего рода борьба с низкопоклонством перед Западом началась в России далеко не в сороковые годы двадцатого века.

Паллас возмутился, конечно, законно. Да уж поздно было... Да и черта ли нам в том названии, если через сто лет мы не приоритет потеряли, а и саму Русскую Америку.

Вместе с мысом Принца Уэльского...

На этом не пошедшую нам впрок «науку» с Куком можно было бы и отставить в сторону, но вот попался мне в руки энциклопедический словарь «Всемирная история», изданный в 2003 году научным (!) издательством «Большая Российская энциклопедия».

И из статьи о Джеймсе Куке на странице 443-й я с удивлением и

злостью узнал: среди прочих несомненных заслуг Кука это научное издательство числит и ту, что Кук-де окончательно доказал наличие пролива между Азией и Америкой. Эх, Петр Симон Паллас, где ты?

РОДИНА Джеймса Кука ко времени его третьего (!) кругосветного плавания была могучей морской державой. Ее адмирал (и по совместительству — пират) Фрэнсис Дрейк совершил первое английское (и второе в мире после Магеллана) кругосветное плавание за двести (!) лет до Кука, в 1577—1580 годах.

В 1579 году он достиг зоны 45-го градуса северной широты у берегов, тогда еще не называемых калифорнийскими, и наименовал их Новый Альбион.

А теперь Кук уходил с задачей подняться много севернее Дрейка. «Секретная инструкция капитану Джеймсу Куку, командиру шлюпа Его Величества «Резолюшн», подписанная первым лордом Адмиралтейства Сандвичем, графом Монтегю, лордом Адмиралтейства Чарльзом Спенсером и адмиралом Хью Паллисером, начиналась словами: «Поскольку граф Сандвич передал нам пожелание Его Величества о необходимости поисков Северного морского прохода из Тихого океана в Атлантический...»

И эта вводная фраза вроде бы определяла весь смысл предстоящего предприятия, далее конкретизированный еще более: «поиски Северо-Восточного или Северо-Западного прохода, ведущего из Тихого океана в Атлантический или в Северное море».

Выходило, что все остальное было лишь попутно — мыс Доброй Надежды, открытые и еще не открытые тихоокеанские острова, включая острова Сандвичевы (о них у нас будет речь много позднее)...

Если уж быть точным, то инструкция также предписывала Куку, выйдя к Новому Альбиону, проследовать до 65-го градуса и «тщательнейшим образом заняться поисками тех рек или проливов (и их обследованием), которые в той или иной мере могут вести к Гудзонову или Баффинову заливу».

Простой взгляд на карту показывает, что эта часть инструкции

была составлена вроде бы в духе основной заявленной цели экспедиции — поисков Северного прохода в Атлантический океан или в его окраинное Северное море между Великобританией и Скандинавским полуостровом.

Гудзонов залив — это огромная (до тысячи километров в поперечнике) водная чаша внутри Канады, по сути — внутреннее море в Северной Америке со стороны Атлантического океана, соединяющееся с последним Гудзоновым же проливом. Логично было предположить, что в этот залив-море можно пройти с запада Америки по рекам и озерам.

А Баффиново море — тоже атлантическое полярное море между Канадой и Гренландией.

Эти места англичанам были неплохо знакомы, но точное знание накладывалось на ходившие между мореплавателями легенды о неком Американском Средиземном море (очевидно, питаемые наличием реального Гудзонова залива и реальных Великих озер).

И тут инструкция вроде бы не противоречила цели поиска межокеанского прохода. Однако если кроме карты посмотреть на маршрут Кука, то мы увидим, что Кук шел-то путем вроде бы и «инструктивным», но тщательно ничего в среднеширотной зоне не исследовал. Хотя, например, река Колумбия (сейчас это граница штатов Вашингтон и Орегон) должна была бы его заинтересовать, да и пролив Хуан-де-Фука между островом Ванкувер и полуостровом Олимпия, да и ряд других узких заливов и проливов — тоже (все это чуть позднее действительно тщательно исследовал англичанин Ванкувер).

Конечно, забравшись в такую даль, грешно было бы не провести какие-то съемки и там — хотя бы как исходный материал для следующих экспедиций (Ванкувер ушел в те же места через десяток лет после возвращения кораблей Кука в Англию).

Но стремился Кук явно в другое место!

Куда?

А вот это мы вскоре и увидим!

Инструкция была секретной. Спрашивается: почему? В ней Куку позволялось перезимовать в русском Петропавловске-Камчатском, так что от русских скрывать цели экспедиции было вроде бы неза-

чем. А кто еще мог встретиться англичанам в пустынных высоких северных широтах?

И все же инструкция была секретной, и Куку строго предписывалось по окончании плавания, «прежде чем покинуть шлюп, потребовать у офицеров и унтер-офицеров все вахтенные журналы и дневники, которые они могли вести в ходе плавания, и в опечатанном виде доставить эти бумаги нам, а также поставить их и всю команду в известность, что никому не дозволено упоминать, где они были, до тех пор пока на то не будет дано надлежащего разрешения».

Инструкция была секретной... В таких документах лицемерить нужды нет — если они пишутся исключительно для внутреннего употребления. Инструкция была очень подробной (в некоторых местах — даже мелочно подробной). Но тон ее при этом был таким, как будто Кук шел на север в полную неизвестность.

А ведь составителям инструкции и самому инструктируемому — как и нам с тобой, уважаемый читатель, — было известно, что завесу северных приполярных туманов над водами Тихого океана для Кука уже немного раздернули русские мореходы и исследователи. Вот достаточно типичная «аляскинская» запись в дневнике Кука от пятницы, 22 мая, — воскресенья, 24 мая 1778 года: «Мыс расположен в широте 58°13' N и в долготе 207°42' О, и на основании того, что я узнал из отчета о путешествии Беринга и карты, приложенной к его английскому изданию, это должен быть мыс Св. Гермогена...»

Так один ли «Северный проход» искали англичане? И искали ли они его на самом деле?

Может, на самом деле они хотели сами убедиться: верно ли, что русские действительно открыли широкий проливный разрыв между русской Чукоткой и Америкой? Ведь если такой разрыв существует, то и русское движение в Америку будет этим очень затруднено.

А если — нет?

А если русские блефуют?

Сами мастера блефа («bluff» и есть по-английски «обман»), англичане вполне могли заподозрить в этом и нас. Что если русские блефуют, а сами уже бодрым шагом шагают через сушу по Северо-Западной Америке?

Не это ли и было подлинной главной целью экспедиции Кука — разобраться в ситуации на месте?

Ведь, выйдя из Тихого океана в Чукотское море Ледовитого океана, ни Кук, ни позже Кларк, заменивший Кука после его гибели в 1778 году, не двинулись куда-то вдоль американских берегов на восток — как было бы логично поступить в целях поиска Северного прохода... Они очень основательно — туда-сюда, справа налево, слева направо, взад-вперед — проутюжили всю зону к северу за Беринговым проливом, то есть всю южную часть Чукотского моря.

Они вот уж действительно тщательнейше избороздили весь этот морской треугольник, вершиной которого был Берингов пролив, а основанием — граница ледовых полей.

Весь — от американского мыса, названного Куком Айси-Кейп (Ледяной мыс), до чукотского мыса, названного Куком же Северным (нынешний мыс Шмидта).

Зачем они поступили так, если им действительно был нужен Северный проход? Источники сообщают, что Кларк-де искал проход на север в ледяных полях... Но зачем ему было идти на север? К полюсу он шел, что ли?

Кук, а потом Кларк уже доходили до аляскинского мыса АйсиКейп. Ну и шли бы вдоль берега к мысу Барроу и дальше. У них, конечно, не хватило бы ни сил, ни запасов, но в принципе, идя так, они и прошли бы в Англию своим — лишь значительно позже открытым — пресловутым Северным проходом.

И знали ведь Кук и Кларк, что «налево» от Берингова пролива прохода в Атлантический океан не будет. В Атлантику — это «направо».

А они раз за разом сворачивали «налево», хотя то направление вело вдоль чисто русских северных берегов — далеко не в Атлантический океан.

Нет, создается впечатление, что англичане хотели с максимально возможной достоверностью выяснить: нет ли где азиатско-американского перешейка севернее, за Беринговым проливом?

Или нет ли если не перешейка, то такой вытянутой от России к Америке плотной цепи островов, по которой русские могли бы без

особого труда перебираться в Америку — как с камушка на камушек?

Кук и до этого, еще в молодые годы, выполнял деликатные, секретные поручения британского адмиралтейства. И, я сейчас в этом уверен, его экспедиция была прежде всего акцией дальней стратегической разведки с целью прояснения как общей ситуации в районе возникающей Русской Америки, так и сбора конкретной информации на сей счет.

И только после того как они не нашли ничего похожего на сухопутный русский проход на Американский континент, англичане «любезно» «поделились» с нами полученными ими результатами «заберинговых» исследований 1778 года. Капитан ставшего флагманом второго шлюпа экспедиции — «Дискавери», Кларк весной 1779 года во время отдыха в Петропавловске-Камчатском перед своим новым походом на север передал «главному командиру Камчатки» премьер-майору Бему сводную карту открытий экспедиции.

Честный и энергичный служака, лифляндец Магнус Карл Бем правил Камчаткой шесть лет. Жаль, его труды на благо России до сих пор недооценены. Приняв Камчатку в пакостном небрежении, он сдал своему преемнику капитану В.И. Шмалеву — как раз в 1779 году — наличный капитал в сорок тысяч рублей и все управление в полном порядке. А в придачу — заведенные им соляные копи, железный завод, скотный двор, строгую отчетность по ссудам местным купцам из казенных денег и новую Тагильскую крепостцу...

Сам же он увез в далекую Лифляндию, в Ригу, жестокий ревматизм, потому что в инспекционных походах нередко проходил сотни верст пешком в метель и стужу.

Ну мог ли простодушный Бем (хоть и немец, но русский) не отблагодарить «любезных» англичан? В ответ на жест Кларка он ознакомил его с нашими картами. И англичане еще перед заключительным своим походом в Арктику получили дополнительную информацию, доказывающую, что нежеланный им перешеек и на русских картах отсутствует.

Считается, что главным результатом третьей экспедиции Кука

стало открытие Сандвичевых (Гавайских) островов. Но не стал ли им для Англии вывод — легкого пути для русских в Америку нет?

И не было ли в секретной инструкции по-настоящему секретным лишь ее окончание, процитированное выше? То есть не был ли секретным сам факт жесткого намерения Англии заранее засекретить всю информацию по северной экспедиции Кука и тем скрыть свой интерес именно к Русской Америке?

Ведь первое издание дневников Кука по горячим (с учетом географии экспедиции, может быть, более верным было бы сказать — по «холодным»?) следам в 1783 году оказалось очень уж подчищенным их редактором, виндзорским каноником Дж. Дугласом.

Только в 1967 (!) году, почти через двести лет (!!) после «дугласовского» издания, в Англии вышло новое издание дневников Кука, вроде бы соответствующее оригиналу.

Но не было ли подчищено и оно?

Что же до секретности инструкции, то, возвращаясь к ней еще раз, зададим себе вопрос: всегда ли разумно и допустимо даже в секретной инструкции указывать истинную цель деликатного дела? А вдруг эта инструкция в дальних заморских краях да не в те руки попадет?

Так что, насчет того, куда и как идти, какие бусы и сколько кому дарить — насчет этого можно и нужно написать правду.

А вот насчет того — за чем идти?

Зачем? Проще и надежнее обозначить как цель «поиск Северного прохода», и — точка! За которой на самом деле следует многозначительное многоточие...

УВАЖАЕМЫЙ читатель! Версии, высказанной мной выше, ты в литературе не найдешь. Да и у меня она возникла далеко не сразу... Я ведь — человек русский, значит, в чем-то неистребимо простодушный. Мне за «коварный Альбион» думать сложно... Но уж очень нас сейчас крепко учит внешний мир, а англосаксы — особенно...

И учит так, что волей-неволей начинаешь при необходимости постигать их иезуитскую логику, где место простодушию если и есть, то — фальшивому, напускному, коварному.

Внешний мир к нам веками относился свысока. В каких только несуществующих пороках и грехах нас, русских, не обвиняли и не обвиняют! А русские слишком часто боялись и боятся обидеть иностранцев необоснованными подозрениями.

А стоит ли бояться? Тем более что оснований для подозрений у нас намного больше, чем у них!

Лишь вторая — «синяя», «сталинская» — БСЭ о последнем плавании Кука высказалась с некоторой долей здорового скептицизма и иронии:«Третья экспедиция К. (1776 — 1779) была снаряжена для поисков сев.-зап. прохода и для захвата земель в сев. части Тихого ок., «не открытых» другими державами, но фактически известных британскому адмиралтейству. Эти «неоткрытые» земли К. усиленно искал в водах, омывающих зап. берега Канады, а также близ Аляски и Камчатки».

Возможно, здесь сказалось мнение знаменитого советского океанолога, профессора МГУ, инженер-контр-адмирала (и цусимского минного героя-мичмана) Николая Николаевича Зубова, который считал, что «самое появление англичан на севере Тихого океана было вызвано успехами, которых достигли русские мореплаватели».

ДА ВЕДЬ и с сутью последовавшей за английской экспедицией Кука — Кларка французской экспедиции Лаперуза не все так уж и понятно...

Источник, к французам не предубежденный, — «История великих путешествий» француза Жюля Верна, сообщает нам: «О последнем путешествии Кука еще ничего не было известно, кроме смерти великого мореплавателя, когда французское правительство, не желая уступить первенство англичанам, решило снарядить экспедицию в Тихий океан».

Гм, странно... О маршруте Кука и о его северных открытиях — настоящих и мнимых, еще ничего не известно, а французы уже «не желают уступить первенство англичанам». Откуда сыны Галлии знают, что им надо уступать то, о чем им еще не известно?

Вернемся опять же к Жюлю Верну: «Инструкции (ох уж эти ин-

струкции! — С.К.), полученные Лаперузом при отплытии, предписывали ему исследовать побережье Америки, часть которого до горы Святого Ильи (за исключением залива Нутка) была лишь усмотрена капитаном Куком».

Ну, во-первых, район горы Святого Ильи уже был не то что «усмотрен», а не раз к тому времени посещался русскими промышленниками. Другое дело, что делать там им особенно было нечего — бобров и котиков хватало пока в местах Америки, к Сибири более близких. Скажем, на тех же островах Прибылова.

Да и Витус Беринг эту гору «усмотрел» почти на сорок лет раньше Кука.

Но интереснее другое... Интересно, почему Лаперуза отправляли к этой приметной с моря горе? И откуда о ней в тогдашнем Париже знали? И знали ли?

Залив Нутка — это западный берег острова Ванкувер, который почти сросся с материком на границе современных Канады и США. Нутка — это значительно южнее горы Святого Ильи.

А гора Святого Ильи находится почти в центре залива Аляска, на почти равном расстоянии от лежащего южнее горы архипелага Александра и лежащих севернее ее нижних, «коренных» Алеутских островов.

Так вот, Кук, когда добрался до северных широт, начал в 1778 году с того, что подошел к западному берегу Северной Америки в районе Ванкувера и пошел вдоль материка вверх на север. Дошел до середины залива Аляска, «усмотрел» в соответствии с имевшейся у него русской картой, составленной Миллером, гору Святого Ильи и двинулся далее на север, мимо острова Кадьяк к Алеутам, руководствуясь опять-таки картами своих русских предшественников.

Обогнув Алеуты, он действительно открыл (тут уж спору нет!) Бристольский залив, русским тогда неизвестный — промышленники успевали вдоволь набить бобров и котиков, до него не добираясь.

Пройдя затем Берингово море, Кук прошел Беринговым заливом в Ледовитый океан, поутюжил его в целях, мной выше предположенных, и пошел на юг, на зимовку в тропики. Пересекая Алеутскую гряду, он, между прочим, встретился с русским мореходом

Измайловым. Тот разъяснил Куку, каково истинное положение этой гряды, дал ценные сведения о русских плаваниях на Севере и у берегов Америки, в том числе и — к Кадьяку.

Так плавал англичанин Кук...

А теперь можно вернуться к французу Лаперузу...

ДОБРАВШИСЬ до Америки, Лаперуз в отличие от Кука сразу двинулся к середине залива Аляска, к горе Святого Ильи. И лишь оттуда стал спускаться вдоль материка к Ванкуверу, повторив маршрут Кука наоборот.

Почему же так вышло?

Почему все это выглядит так, как будто Лаперуз, еще не выходя из французского Бреста, уже знал не только о смерти Кука, но и о северо-западной части его плавания?

Не будет ли логичным предположить, что французам было известно много больше, чем думал Жюль Верн?

«Ну, — может улыбнуться читатель, — а почему бы и нет! Автор ведь сам сообщил, что первое издание дневников Кука, пусть и подчищенное, было выпущено каноником Дугласом уже в 1783 году. А «Буссоль» Лаперуза и «Астролябия» де Лангля вышли в море в 1785 году. Познакомиться с записями Кука время было».

Так-то оно так, но что тогда имел в виду француз Жюль Верн, когда писал, что Лаперуза начали снаряжать, когда «о последнем путешествии Кука еще ничего не было известно, кроме смерти великого мореплавателя»?

Что, писатель не знал об издании Дугласа? Не думаю...

Да и почему Лаперуз, тщательно повторив маршрут Кука от «Ильи» вниз до Ванкувера, даже не пытался пройти путем Кука вверх, на север?

Не потому ли, что о севере ему уже было известно из русских источников?

Я уже писал о северной карте, изданной французом дю Альдом в Париже в 1735 году на счет то ли польского, то ли (вспомним гоголевского Хлестакова!) «датского» короля, а на самом деле переданной во Францию из Петербурга шпионом Делилем.

Во времена же Лаперуза французам в Петербурге и шпионить не было нужды — Екатерина к ним относилась вполне лояльно.

На север Лаперуз не сунулся... Видно, в Париже уже поняли, что там Франции конкурировать с Россией не под силу. А западный берег Канады обозреть надо было, что Лаперуз и сделал.

Это уже потом он пересек Тихий океан, зашел в Китай и лишь потом вновь пошел на север — к Сахалину. И эта часть его маршрута тоже, похоже, выдает его осведомленность о состоянии тогдашних русских дел в той зоне.

Мы ведь тогда и на Сахалине бывали, но так — «факультативно», так сказать, без особых претензий. Вот Лаперуз — на всякий случай — и прошел на Сахалин. И оттуда двинулся не куда-нибудь, а к ближайшему русскому порту Петропавловску-на-Камчатке.

И тут уж он не открытий искал, а хотел с русской Камчатки надежным путем, через Россию, отправить в Париж свой экспедиционный отчет. Он его и отправил — с Жаном Батистом Лессепсом, французским вице-консулом в России.

Но как оказался консул Лессепс в дикой российской восточносибирской глуши? А так, что он до этого сопровождал Лаперуза от самого Бреста (и, к слову, оказался единственным участником экспедиции, завершившим кругосветное путешествие, потому что все остальные позднее потерпели кораблекрушение и полностью погибли у берегов тропического острова Ваникоро).

Нет, не из издания Дугласа знали французы о том, как обстояли дела в северной и — уже тогда — русской части Тихого океана.

МНЕ ОСТАЕТСЯ сказать здесь несколько слов еще и о Джордже Ванкувере. Капитан Ванкувер был с Куком во втором и третьем кругосветном плавании, а в 1791 году был направлен Лондоном, как пишет Жюль Берн, «к берегам Америки для того, чтобы положить конец спорам, возникшим с испанским правительством из-за залива Нутка, и добиться от испанских властей официальной уступки этой бухты, имевшей важное значение для торговли мехами».

Опять странно — обычно такие дела поручаются не обветренным стужей и обожженным тропиками судоводителям, а диплома-

там. Логичнее было бы не затевать кругосветный тарарам, а провести переговоры в Мадриде.

Но и тут нам кое-что может разъяснить реальный маршрут Ванкувера... Выйдя из Англии, он, как и Кук, прошел к южной оконечности Африки — мысу Доброй Надежды... Там он, говоря языком современным, «бункеровался», а говоря языком инструкции Куку, взял «в нужном количестве съестные припасы и воду».

Даже от мыса Доброй Надежды до Нутки ближе будет идти «направо» (по карте — «налево», мимо мыса Горн), а Ванкувер пошел «направо», по маршруту Кука. Но — с одним принципиальным отличием! Он отвернул к западным берегам Австралии, и отвернул неспроста... Как сообщается в «Очерках по истории географических открытий» Иосифа Петровича и Вадима Иосифовича Магидовичей, Ванкувер спешил сделать официальную заявку на Западную Австралию, так как англичане «подозрительно относились к активности французов в Океании и в австралийских водах».

К слову... Советским исследователям умалчивать об этом «финте Ванкувера» смысла не было. А вот француз Жюль Верн тут на информацию скуп: «Мы не будем останавливаться на плавании Ванкувера вдоль юго-западного берега Австралии, так как оно не дало ничего нового».

Что ж, оно и понятно — ловко выхваченный англосаксами из-под французского носа континент всегда несоблазнителен, подобно «зеленому» винограду из басни.

Но как, уважаемый читатель, умели в Лондоне «секретными» инструкциями истинные свои цели прикрывать!

Затем Ванкувер через Гавайские острова действительно прошел к Америке и в апреле 1792 года в длинном морском рукаве пролива Хуан-де-Фука встретился с двумя небольшими кораблями испанца Бодега-и-Куадры (он нам потом тоже еще встретится). Капитаны обменялись данными, назвав открытый ими огромный остров совместным именем Ванкувер-Куадра. Ход дальнейших событий оставил от этого наименования лишь его англосаксонскую часть.

А вскоре Ванкувер начал бороздить вверх-вниз прибрежную зону от острова Ванкувер-Куадра к русским американским владени-

ям — до тех мест, где через полтора десятка лет появится наш Ново-Архангельск, и даже дальше — к Алеутам. Он был в районе Кенайской губы, на островах Кадьяк и Чириков. Но уже тогда там русских хватало — и на воде, и на суше.

Ванкувер плавал тут, производя съемки, долго и тщательно, часто контактируя с русскими промышленниками и моряками. И нам будет нелишним узнать, что англичанин был поражен тем «спокойствием и добрым согласием, в каком они (то есть мы, русские. — С.К.) живут между самыми грубыми сыновьями природы... приобретая любовь их благосклонным обращением».

Между прочим, Жюль Верн и об этой части плавания Ванкувера умудрился не сказать почти ничего, что тоже объяснимо. Когда великий француз писал свою «Историю открытий», французская Канада уже отошла в область истории, как и Русская Америка, хотя и по иным причинам.

А вот отец и сын Магидовичи сообщают нам, что в своем аляскинском плавании Ванкувер широко использовал указания и сведения русских и что в его распоряжении были копии секретных карт, добытые британским адмиралтейством через тайных агентов и британцев, близких ко двору Екатерины (в частности, через ее лейб-медика Д.С. Роджерсона)...

Русских секретных карт!

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ английские мореходы времен Кука, Кларка и Ванкувера оставались английскими мореходами, то есть первыми моряками мира.

Однако вторая половина XVIII века не могла не быть плодотворной и для русских исследователей западных окраин Америки, а главное — для укрепления там российского присутствия.

Причин тому было, по крайней мере, две...

Во-первых, с 1758 года — еще при «дщери Петровой» Елизавете — Географический департамент Академии наук был передан в «особливое усмотрение» Михайле Васильевичу Ломоносову.

Пока что, слава богу, это имя в России в особых представлениях

не нуждается, хотя почему-то начинает выпадать из некоторых энциклопедических (?!) словарей.

Ломоносов четко заявлял, что надо нам «завесть поселения, хороший флот с немалым количеством военных людей, россиян и сибирских подданных языческих народов».

Ему же принадлежит и другой тезис, который у нас когда-то цитировали многократно, но —стыдливо урезая его окончание, мной приводимое и выделенное: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке».

В первых песнях поэмы «Петр Великий» Ломоносов даже в стихах проводил мысль о значении Америки для России и писал:

Тогда пловущим Петр на полночь указал,

В спокойном плаваньи сии слова сказал:

Какая похвала российскому народу

Судьбой дана пройти покрыту льдами воду

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами новый путь отворят на Восток,

И наша досягнет Америки держава...

Между прочим, последнюю ломоносовскую строку тоже, как правило, при цитировании опускают...

И уж как прямой то ли наказ Михайла Васильевича монархам, то ли — как прямой его упрек им, врезаны были в эпоху следующие слова: «Если же толикая слава сердец наших не движет, то подвигнуть должно нарекание от всей Европы, что, имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения с добрыми успехами, оставляем все втуне».

Оба концы!

Да, уважаемый мой читатель, имели мы Сибирского океана оба концы, имели...

К слову! Петр явно не просто так интересовался — «сошлася ли Америка с Азией?» и спешно отправлял Евреинова и Лужина для выяснения этого вопроса. Думаю, что если бы он еще прожил хотя бы с десяток лет и вовремя узнал, что нет — «не сошлася», то судьба Русской Америки могла быть совсем иной — как раз в том роде,

о котором писал великий наш помор, мечтавший, что называется, в духе задумок Петра.

Основательный наш историк Сергей Михайлович Соловьев (теме движения России к водам Великого океана не посвятивший, увы, и десятка строк) объяснял, правда, внимание Петра к восточной окраине тем, что надо было, мол, «удовлетворить требованию науки, выставленному Лейбницем, узнать, соединяется ли Азия с Америкою».

Ох уж эти историки-классики! Они если и видели историю России дальше собственного носа, то дальше Чукотского Носа их интересы — в отличие от Ломоносова, который и историком был отменным, — не простирались...

Отправляя Беринга на поиски северного пути в Америку, Петр писал: «Не будем ли мы в исследовании такого пути счастливее голландцев и англичан, которые многократно покушались обыскивать берегов американских».

А впервые Петр заинтересовался проблемой еще в молодости, после знакомства с донесениями Владимира Атласова о Камчатке.

Не склонный к легкости мысли, зато склонный к основательности, славный наш академик Владимир Иванович Вернадский — академик еще с 1912 года, в своих «Очерках по истории естествознания в России» третью главу назвал так: «Петр Великий — инициатор науки в России».

Там Вернадский писал:

«Хотя Петр исходил из идей государственной полезности, он в то же время обладал поразительной любознательностью, заставлявшей его обращаться к научным вопросам, тратить средства на научные предприятия и тогда, когда прямая государственная полезность была неясна...

Не раз проявлялись в словах и действиях Петра указания на яркую идейность, которая им руководила в этой работе...

Любопытно, что определенные научные вопросы, поставленные Петром, определили на долгие годы, на несколько поколений после него, научную работу русского общества. Петр выдвинул вопросы географического характера, и главным образом исследование крайних восточных пределов Русского царства. Исследование азиатской

России, в частности Сибири, получило такое значение, какое нам теперь кажется странным и непонятным (это писалось в 1912 году, в бескрылой, вконец запутавшейся царской России Николая II. — С.К.). На составление географической карты этих мест, познание ее природы были истрачены средства и использованы силы, не имевшие ничего общего с тем, что было сделано для этого в XIX столетии (а Вернадский знал, что писал! — С.К.). Великая Сибирская экспедиция 1730—1740-х годов, как и более ранняя экспедиция Беринга, была предприятием, финансирование которого должно было заставить призадуматься и другие государства с более прочным бюджетом, чем Российская империя того времени».

Нет, вряд ли одни лишь многомудрые наставления Лейбница побудили Петра двинуть к «Тихому морю» вначале двух молодых русских парней-геодезистов, а затем — и Витуса Ионассена Беринга.

Да и Михайла Васильевич, при всем своем уважении к светилам европейской науки, не идеями Лейбница тут вдохновлялся...

Итак, Ломоносов — это было «во-первых»...

Во-вторых, с 1762 года на российском престоле воцаряется Великая Екатерина.

Уже в начале царствования, в 1764 году, она получила доклад сибирского губернатора Дениса Ивановича Чичерина об открытии «неизвестных мест и нового промысла» в «Бобровом» (то есть Беринговом) море. Речь шла об Алеутских островах.

ВООБЩЕ-ТО вдоль Алеутской гряды странствовали уже Беринг и Чириков, а геодезист, устюжанин Михаил Васильевич Неводчиков зимовал на самом ее «кончике» — Ближних островах в зиму 1745/46 года (похоже, он-то и назвал острова Алеутскими).

На соседних Крысьих островах в 1752 году был наш мореход Петр Башмаков, а через пять лет он с купцом Андреем Всевидовым (фамилия-то какая подходящая!) из Тотьмы плавал у центральной Алеутской группы.

В 1762 году «августа 3 дня в канцелярии Охоцкого порта тотемский купец Стефан Яковлев сын Черепанов» показал «скаску» о его

пребывании на «острове Командорском» и на «Алеуцких островах» с 1759 года.

Еще экспедиция Чирикова принесла весть, что «дальше за Камчаткою море усеяно островами, за ними лежит твердая земля; вдоль берегов тянутся плавучие луга солянки, а на них кишмя кишит всякий зверь, среди которого есть один — ни бобер, ни выдра, больше того и другого, мех богаче собольего и одна шкурка стоит до 400 рублей...»

Самобытный русский геополитик начала XX века генерал-майор Алексей Ефимович Вандам (Едрихин), имя которого я упоминаю здесь впервые, но потом еще вспомню, написал о последовавшем за русскими тихоокеанскими открытиями так: «Эта весть точно кнутом хлестнула по воображению сибирских промышленников. Открытие Алеутских островов и Северо-Западной Америки явилось для них тем же, чем для искателей золота могло бы явиться нахождение новых приисков, состоящих из одних самородков... Вскоре на Алеутских островах работало уже семьдесят семь компаний, собиравших с моря ежегодно миллионную дань».

Русские промышленники, что называется, раз за разом натыкались на разные земли у Американского континента — и прямо прилежащие к Алеутам по обе стороны гряды, и лежащие ближе к полуострову Аляска. Так, одним из первых на острове Кадьяк юго-восточнее Аляски побывал и зимовал там в 1761 году подштурман-промышленник Дмитрий Павков. А добираясь до Кадьяка, он почти неизбежно шел в виду Алеут.

В 1760 году добрался до более близких к Аляске Андреяновских островов Андреян Толстых (почему они и были названы впоследствии Андреяновскими)... И в том же 1760 году на Ближних Алеутах был еще один тотемский купец — Степан Яковлевич Черепанов, о котором уже было сказано.

Через шесть лет, 2 октября 1766 года, Толстых погиб у берегов Камчатки, возвращаясь из плавания вдоль Курильской гряды, где искал мифическую «Землю Жуана-да-Гамы»...

А промышленник-передовщик Степан Гаврилович Глотов в 1759—1762 годах бывал даже у берегов Северной Америки, на островах Умнаке, Уналашке и других. Там было много лисиц, и русские

назвали эти острова Лисьими, приведя жителей Умнака и Уналашки в русское подданство («через оную их ласку и привет... приведено ими со всеми компанейщиками под высокодержавную е.и.в. руку в подданство и в платеж ясака тамошних народов...»).

Последние слова взяты из «Изъяснения» Глотова и его «компанейщика» казака Савина Пономарева, составленного еще одним их компаньоном, тотемским посадским Петром Шишкиным в 1762 году.

Интересен перечень из этого «Изъяснения»:

«Звание островам и на них имеющих зверей и протчаго, о том явствует ниже сего, а имянно:

1. Умнак. 2. Науналашка, лисицы на которых промышляли.

Дальние острова: 3. Уналга, лисицы есть. 4. Акутанак морские сиучи. 5. Акутанак бобры. 6. Акугыст, лисицы есть. 7. Кыгылгыст, лисицы есть. 8. Унимак, лисицы на нем. 9. Алахшак, лесу стоячего много, лисицы, медведи, олени, по признакам куницы, кабаны есть. 10. Прямо ево Кучюк сиучи, отчасти бобры. 11. Танилак сиучи, бобры. 12. Кадияк в боку с полдни, лисицы, сиучи, лес стоячей, которой толщиной охватов до пяти. 13. Шугачь Таны, зверей есть: медведи, олени, лес, а мужики платье носят, рубашки портяные, а при них палаши и копье... 14. Остров Улигись все бобры, а мужики приезжают с Жугачь Таны, который приедет з бабой перебудет и пропадет; весь женской пол имеют на себе платье женское. 15. Атахтак, люди на нем одноглазые, однорукие, одноногие (сказки, конечно, но честно пояснено,что это записано со слов «мужика»-алеута Кашмака с Уналашки. — С.К.). 16. Чихмиль остров невелик, судно выкинуто, иностранное по приметам, двоемачтовое, а про людей неизвестны (долго же его несло откуда-то из теплых тихоокеанских вод. —С. К.)».

Мореход-промышленник Гавриил Гаврилович Пушкарев тоже зимовал на Алеутах еще за десять лет до доклада Чичерина.

А в год представления этого доклада, то есть в год 1764-й, устюжский купец Василий Шилов составил карту Алеутских островов (позднее он же их активно осваивал, почему и получил от Екатерины медаль «за усердие о взыскании за Камчаткою новых островов»).

И в тот же год промышленник-передовщик Иван Максимович

Соловьев плавал с отрядом в 55 человек к Лисьим Алеутским островам на промысел и для сбора ясака. Он вернулся на Камчатку в 1766 году, потеряв 28 человек, но представив 28 июля «Благородному и почтенному господину прапорщику Тимофею Ивановичу Шмалеву компании иркуцкаго купца Якова Уледникова с товарыщи прибывшего с морских островов судна, именуемого Святых апостол Петра и Павла, от морехода и передовщика тобольского посадского Ивана Соловьева Репорт»...

Впрочем, буквально за два дня до «репорта» Соловьева — 26 июля прапорщик Шмалев получил подобный же «репорт» от «морехода и передовщика города Ваги Верховажской четверти Кьянской десятины дворцового крестьянина Ивана Коровина с товарыщи», вернувшегося с Уналашки и Умнака на судне «Святые Живительноначальные Троицы»...

Да, доклад губернатора Чичерина сообщал об открытии «неизвестных мест» не совсем точно... Русским людям, гордо именовавшим себя «передовщиками», эти места были известны уже неплохо.

Но теперь то, что знали русские промышленники-охотники, стало «высочайше» известно и в русской столице.

Реакция Екатерины была мгновенной: она повелела Адмиралтейств-коллегии (президентом которой в то время был, между прочим, великий князь Павел Петрович, будущий император) снарядить «секретную» экспедицию для исследования, описания и закрепления за Россией новооткрытых островов. Официально она была названа «Экспедицией по описи лесов по рекам Каме и Белой».

Ах, умница была все же в молодости немецкая принцесса Софья-Фредерика Августа, ставшая в России императрицей Екатериной! Вот стиль ее приказа: «Отправить немедленно, по своему рассуждению сколько надобно, офицеров и штурманов, поруча над оными команду старшему, которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было».

Обращаю внимание уважаемых читателей на оборот «по своему рассуждению сколько надобно»...

Сколько надобно!

Это вам не Владимир Путин со своим вечным — «денег нет, денег нет...».

Выбор пал на боевого командира бомбардирского судна «Юпитер» капитан-лейтенанта Петра Кузьмича Креницына, которого Екатерина тут же произвела в капитаны 2 ранга и наградила золотыми часами.

Помощником себе Креницын взял известного ему по общей боевой работе двадцатидвухлетнего мичмана Михаила Дмитриевича Левашова.

История экспедиции Креницына — Левашова оказалась непростой, а порой и трагичной... Часть судов ее погибла еще на переходе из Охотска к Камчатке, в том числе и командорская бригантина «Святая Елизавета».

Однако в 1768 году Креницын уже на галиоте «Святая Екатерина» и Левашов на гукоре «Святой Павел» дошли до Унимака — самого крупного из Алеутских островов и самого дальнего от России (но самого близкого к Аляске).

Неделя ушла на описание Унимака, осмотр аляскинских берегов и открытие узкого Исаноцкого пролива, отделяющего Унимак от материка.

Затем они разошлись для съемок, а потом зазимовали — Креницын на Унимаке, а Левашов на другом алеутском острове, Уналашке.

Закончилась тяжелая, цинготная зимовка, во время которой умерли шестьдесят человек и среди них — первооткрыватель Уналашки Степан Глотов.

Лето 1769 года прошло в новых съемках. Была описана вся Алеутская гряда. И это были первые плавания европейцев в юго-восточной части Берингова моря. Кук тогда еще грелся в водах Новой Зеландии, Лаперуз вообще был всего лишь строевым офицером в европейском французском флоте.

Увы, даже Жюль Верн в своей толстенной «Истории великих путешествий», посвятив полторы страницы экспедициям Беринга и Чирикова, далее сообщает: «Путь был найден. По нему настойчиво устремились авантюристы, купцы, моряки. Совершенные ими от-

крытия относились главным образом к Алеутским островам и Аляске».

И все!

Андреян Толстых, Василий Шилов и их товарищи были купцами и отличными мореходами, но авантюристами они не были уже потому, что были родом из основательных российских мест.

Толстых был — да, купцом, но отнюдь не стяжателем, а скорее — мечтателем. Он искал неведомые земли, спасал потерпевших крушение товарищей и плавал на собственном судне с названием, говорящим о хозяине больше романов — «Андреян и Наталья»... Это имя корабля, пожалуй, уникально и по конструкции, и по выразительности, и — по силе взаимной любви...

Иван Коровин и Иван Соловьев уже в первых своих строках своих «репортов» давали объяснение цели своих походов, и это были не авантюрные цели и не мелочные побуждения своекорыстных купчишек.

Ссылаясь стандартно лишь на «ея императорскаго величества указ из Камчатской Большерецкой канцелярии от такого-то числа», далее они писали о своих задачах схоже, но каждый своими словами...

И я, уважаемый мой читатель, вчитываясь в эти строки, написанные отнюдь не мастерами художественного слова, поражался их простому величию и...

И вдруг ощутил прилив мгновенной, распирающей грудь гордости за нашу Россию, простые сыны которой могли выражаться так державно в силу русского чувствования и естественного русского патриотизма.

Ведь не прапорщик Шмалев диктовал им эти слова, а сами их души и сердца...

Зачем уходил в бурный холодный океан Иван Коровин? А вот зачем: «для распространения Российской ея императорского величества империи и уповаемой государственной пользы к приращению высочайшего ея императорского величества интереса, к приведению в подданство под высоко самодержавную ея императорского величества руку живущего на сысканных морских островах неясашного народа в ясашный платеж, а особливо и ко изысканию некоторых полезно подобных к государству прибытков...»

Иван же Соловьев писал: «для искания полезно добраго, к ползе государства, к распространению Российской ея императорского величества империи интереса, к промыслу зверей и для обыскания незнаемых островов и на них живущих неясашных народов приводу под высокосамодержавную ея императорского величества руку...»

А Петр Креницын и Михаил Левашов? А их офицеры и матросы? Они были настоящими моряками и русскими-патриотами, но и они авантюристами не были. Однако они шли к новым землям, открывали их для России и готовы были идти от них к землям еще не открытым.

В 1770 году перед новым походом произошло несчастье... Креницын утонул в реке Камчатке — опрокинулся челнок. Заменив старшего товарища, дело экспедиции довел до конца Михаил Левашов.

Заметим, что все это было за восемь лет до появления в северных тихоокеанских водах первой европейской экспедиции сюда — экспедиции Кука, за пятнадцать лет до второй — экспедиции Лаперуза и за двадцать с лишком лет до плавания Ванкувера.

Вернувшись 22 октября 1771 года в Петербург, Левашов был сразу произведен Екатериной в капитаны 2 и 1 ранга. Остался доволен им и Павел, назначил командиром корабля «Борис и Глеб».

Но жизненных сил у Миши Левашова хватило лишь на Алеуты. В 1773 году тридцати лет от роду он скончался. Вечная ему слава и светлая память!

ЕСЛИ мы посмотрим на карту, уважаемый мой читатель, то увидим, что трудами Креницына, Левашова и их соратников-подчиненных Россия завершила создание своего могучего — в потенциале — геополитического бастиона на восточных рубежах.

Берингово море фактически становилось Русским морем. По-хозяйски распорядившись этими, исторически оправданными и законными нашими приобретениями, мы, «имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения», могли бы войти в XIX, а затем — и в XX век «с добрыми успехами».

Во второй половине XVIII века к тому вроде бы и шло...

Идейную базу дали Петр и Ломоносов, верховная власть была настроена соответственно. В чем проблема? Работайте, друзья!

Увы, огромность расстояния от столицы до «театра геополитических действий» создавала огромные же трудности в реализации любых идей — пусть даже и самых насущных.

Требовались люди, которых не надо понукать и подталкивать, которые были бы без приказа предприимчивы и инициативны.

И такие люди нашлись. А лидером и знаменем их стал Григорий Иванович Шелихов.