Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

Глава 8. Как баре Романовы Аляску продавали...

В ОГРОМНОЙ, на пятьсот с лишним страниц, статье об императоре Александре Втором в Русском биографическом словаре издания 1896 года о Русской Америке сказано 16 (шестнадцать) слов на страницах 662— 663, и вот в каком контексте:

«В продолжение 1867 года состоялись: подписанный в Петербурге 18-го марта договор (в действительности он был подписан 18 (30) апреля в Вашингтоне, почему иногда и называется Вашингтонским. — С.К.), коим Россия уступила Соединенным Штатам владения свои в Северной Америке, и возведение князя A.M. Горчакова 15 июня, в день исполнившагося пятидесятилетия его службы, в достоинство государственного канцлера. Вспыхнувшее между тем вооруженное возстание на острове Крит опять привлекло внимание Императорского кабинета на Восток...»

Итак, продажа Русской Америки была авторами «Словаря» (а он как-никак издавался Императорским Русским историческим обществом!) расценена как событие, равнозначное по важности возведению в канцлерский чин князя Горчакова...

В 1867 году мы — кроме материковых владений в Америке — сдали Алеутские острова, острова Прибылова, острова святого Матвея и святого Лаврентия, архипелаг Александра (Первого).

И вот «возстание» на острове Крит, оказывается, было делом для императорского кабинета Александра Второго более важным. Нет, не говорят, не говорят в доме повешенного о веревке...

А вот нам придется поговорить... И не об острове Крит, а о той критической ситуации, в которую официальная Россия впадала в

шестидесятые годы с тем почти флегматичным спокойствием, которое было так свойственно двум августейшим братьям Романовым — Александру и Константину Николаевичам.

НЕТ, внешне все выглядело благопристойно. Конечно, на начало царствования Александра Второго сразу же легла тень поражения в Крымской войне. Парижский мир 1856 года отказал России в праве на мощный Черноморский флот. Но могли кто-то отказать России в праве не только считаться, но и быть великой державой?

«Освобождение» крестьян без земли Манифестом от 19 февраля 1861 года прошло относительно гладко, и теперь уже «пореформенная» Российская империя двинулась дальше.

Еще до «освобождения» — в 1860 году, был основан Государственный банк.

В том же году был основан и Владивосток.

И в том же году был основан Всемирный союз израэлитов, созданный Исааком-Адольфом Кремье под патронажем банкирского дома Ротшильдов.

А барон Лайонел Натан Ротшильд в это время стал на двадцать лет финансовым агентом русского правительства за рубежом и активно орудовал в сфере русских железнодорожных займов.

Если граф Канкрин считал, что Россия может обойтись и без железных дорог, то сэр Лайонел, напротив, считал, что без них у России будущего не будет. Он вообще любил пути сообщения, этот неугомонный барон. Он и покупку Англией Суэцкого канала финансировал (о его личном «наваре» с такой любви к победам над временем и пространством я умолчу).

И — нет худа без добра! Получив не столько хорошую трепку, сколько звонкую «крымскую» пощечину за свою неумную активность в «восточном» вопросе, выгодную лишь англичанам, Россия временно взялась вроде бы за ум и обратила свое внимание на вопрос «азиатский» — что англичанам было более чем невыгодно...

Уже к середине XIX века николаевская Россия заняла Заилийский край, а чуть позднее была учреждена Сыр-Дарьинская линия. При этом со стороны Сибири в сторону Средней Азии было выдви-

нуто русское укрепление Верное (будущая Алма-Ата), а со стороны Оренбурга линию держал форт Перовский.

Во времена Александра Второго было решено соединить их новой кордонной линией, и в мае 1864 года навстречу друг другу двинулись два отряда... 2500 человек под командой полковника Черняева выступили из Верного, а 1500 человек под командой полковника Веревкина — из форта Перовский.

Черняев занял с боя кокандскую крепость Аулие-Ата, Веревкин — городок Туркестан, а потом, соединившись, они 22 сентября взяли приступом Чимкент. Так была учреждена уже Ново-Кокандская линия, прикрывшая окраинные русские области от набегов из Хивы, Бухары и Коканда.

Бороться нашим отрядам пришлось в основном с жарой и расстоянием, и борьба эта была не менее успешной, чем общий результат — среднесуточный темп движения отрядов достигал полусотни километров. А это — очень много и в более мягких условиях.

Еще не возведенный в канцлерское достоинство Горчаков сообщил иностранным державам о новых приобретениях России пространным циркуляром, в котором вначале справедливо отмечалось, что «величайшая трудность состоит в умении остановиться», а затем пояснялось, что цель императора Александра «состоит не в том, чтобы расширить, вне всякой разумной меры, границы земель, подчиненных его скипетру, но утвердить в них свою власть на прочных основаниях, обеспечить их безопасность и развить в них общественное устройство, торговлю, благосостояние и цивилизацию».

Хотя тактически Горчаков занял потом линию не очень-то умную (он начал преждевременно заявлять, что Россия вообще дальше двигаться не будет, что было просто геополитически невозможным), в стратегическом отношении тут все было верным — все, что России требовалось, так это — выйти к пределам разумного, не перейдя их...

Но где эти пределы?

Пустынные земли от Верного-Алма-Аты, от озера Иссык-Куль через Арал к Каспию и между Аралом и Каспием были естественной буферной зоной для России и прилежали к ней с любой точки зрения. У кочевников на этих землях было неотъемлемое право жить на них и кормиться с них. Однако в стремительно колонизуемом европейцами мире такое право аборигенов обеспечивалось как раз при включении их земель в состав России.

Со степями было все ясно, но оставалась еще густо населенная и древняя зона Хивинского ханства, Бухарского эмирата, Коканда и Ферганы.

Руководствоваться логикой геополитики — значит уметь вовремя остановиться. И Горчаков мыслил тут вроде бы вполне национально и в русле русской геополитической идеи — двигаться не далее естественных российских границ.

Такими границами на юге и юго-востоке были горы — Кавказ, Копетдаг, Гиндукуш, Памир, Тянь-Шань, Алтай... Если мы посмотрим на карту России Николая Второго, то увидим, что к началу XX века русские вышли на эти горные геополитические рубежи и дальше них не пошли.

К 70-м же годам XIX века на них еще надо было выходить, потому что Ново-Кокандская линия была неизбежно промежуточной — в зону между ней и горными рубежными хребтами уже активно просачивались англичане из Индии.

Поэтому вопрос о сохранении прежнего статуса среднеазиатских ханств не стоял. Дилемма была такова: или эти ханства тем или иным образом войдут в сферу государственного бытия России, или они будут подчинены Англии (сегодня место Британии в этой дилемме заняли уже США).

Интеграция всей Средней Азии с Россией была поэтому предрешена. Но — не более, чем интеграция Средней Азии. А для этого России надо было всего лишь продвинуться вперед — чтобы обеспечить безопасность основной национальной территории.

То есть для России это было одним из важнейших вопросов спокойного национального развития.

Англия же хотела внедриться и закрепиться на очередных землях, отстоящих от Английского острова за тридевять земель, морей и гор (как ныне — США)...

России далее гор продвигаться смысла не было, однако по золотому принципу английского джентльмена «Обвини раньше, чем

обвинят тебя» Лондон вдруг стал «тревожиться» за судьбу своих ост-индских владений, лежащих за горами.

Уже в 1865 году сент-джеймский кабинет обратился к русскому двору с предложением обменяться нотами для выяснения взаимного положения обеих держав в Средней Азии. Россия резонно отказала — геополитически обоснованным могло быть лишь такое положение вещей, когда Россия включает в свой состав Среднюю Азию, причем — не как колонию, а как новый элемент национального государства, а Англия волей-неволей признает этот факт и не пытается приобрести в Средней Азии новые заморские-загорские колонии... России невозможно было не прийти в Среднюю Азию, а Англии в Средней Азии делать было просто нечего.

Но англичане не успокоились. Тем более что генерал-адъютант фон Кауфман успешно проводил свою Туркестанскую экспедицию и уже дошел до Самарканда.

Министр иностранных дел лорд Кларендон начал зондаж — нельзя ли, как он писал Горчакову, «для успокоения общественного мнения в Англии (ох уж, это могущественное мнение! — С.К.) и предупреждения несогласий и усложнений условиться о создании между обоюдными владениями в этой части Азии нейтрального пояса, который предохранил бы их от всякого случайного соприкосновения»?

Кларендон указал — как на подобную возможную зону — на Афганистан.

Горчаков тут же согласился и поручил русскому послу в Лондоне Бруннову объявить, что такой вариант «как нельзя более отвечает видам и намерениям Императорского кабинета», что «Его Императорское величество считает Афганистан совершено вне той сферы, в которой Россия может быть призвана оказывать свое влияние», и что «никакое вмешательство, противное независимости Афганистана, не входит в русские намерения».

Итак, возможный конфликт улажен?

Э-э, английский джентльмен — хозяин своего слова! Раз Кларендон предложил в качестве буферной независимой зоны Афганистан сам, то может же он сам от своего же предложения и отказаться?

Он и отказался!

И предложил провести разграничительную линию по... Аму-Дарье! Не более и не менее!

То есть, «беспокоясь» о том, как бы русские не вышли к истокам Инда, англичане нагло лезли в саму Среднюю Азию, рассчитывая на Хиву и выход к Каспию...

Н-да...

Но тут сынам Британии не обломилось! Воевать на суше с русскими, да еще при крайне неблагоприятной коммуникационной обстановке, было делом гиблым.

С другой стороны, занятие Средней Азии оказалось для России почти бескровным. При взятии Ташкента было убито и ранено 125 человек, Ходжента —140. Поход 1868 года для покорения Зеравшанского округа, по мнению авторов отчета о нем, «дорого обошелся нашим войскам», и при этом речь шла о 250 раненых и 100 убитых... Общее число убитых в среднеазиатских военных экспедициях составило примерно 2 тысячи человек за более чем тридцать лет. То есть ожесточения борьбы не было, потому что не было со стороны русских жестокости.

Да, среднеазиатская линия политики России была вполне разумной, геополитически обоснованной и национально состоятельной.

Стала — пусть и со скрипом — налаживаться и дальневосточная политика в зоне Амура. Усилиями Муравьева-Амурского и его соратников Россия получила-таки свой Дальний Восток.

Что же до Русской Америки, то она оказывалась обреченной, ибо была она предана еще до того, как была продана...

В УЖЕ помянутом мной письме Горчакову от 22 марта (3 апреля) 1857 года из Ниццы генерал-адмирал и патрон Морского министерства, великий князь Константин Николаевич, ссылаясь на «стесненное положение государственных финансов» и необходимость финансирования развития русского флота, предлагал поправить положение продажей Русской Америки.

Что ж, от головной боли гильотина избавляет, но врачи, реко-

мендующие ее в качестве средства лечения, лишь такого «лечения» и достойны!

Проблема флота, безусловно, существовала. Крымская война поставила крест во всем мире не только на парусном флоте, но и на флоте деревянном. К началу шестидесятых годов в строй входят первые броненосцы во Франции и Англии, в Америке уже вот-вот впечатляюще заявят о себе в ходе Гражданской войны Севера и Юга железные мониторы...

Россия к тому времени от Запада все более отставала. Если еще в александровские времена (не говоря о екатерининских) сравнение промышленного и технологического развития России и Франции, Америки, да и Англии, не давало серьезных оснований для национального стыда, то ко второй половине пятидесятых годов картина уже меняется... Хотя и не так удручающе, как это нам часто рассказывают.

Спору нет — зарубежная броня была лучше. И, как пишут нынешние историки флота, получив из Англии информацию об испытаниях там броневых плит и закладке мореходных броненосцев в 1858 году, великий князь Константин Николаевич, покровительствовавший Морскому министерству, поднял вопрос о подобных исследованиях в России непосредственно перед Александром Вторым.

На бумаге это выглядит внушительно, а как на деле? Скажем, чего стоила эта «самоотверженная» великокняжеская апелляция «непосредственно» к «самодержцу»? А ровным счетом ничего! Всего-то за очередным обедом после возвращения из «европ» сказать:

— Любезнейший Саша! Осмотр английских кораблей был небесполезен... Мы подсмотрели-таки многое хорошее и дельное... Надо бы и нам...

И услышать в ответ:

— Да, ты прав... Кораблестроение у нас еще в детстве...

— Вот-вот...

— Да... И вообще нам еще многому должно учиться...

Угу! Надо...

Вот и историки опять-таки подтверждают, что хронические, мол, финансовые затруднения и отсутствие заводов, способных изготовлять броню, тормозили развитие в России современного военного судостроения.

Но какие там «затруднения»! Они были. Но — отнюдь не финансовые!

Вот несколько цифр...

На закупку станков для Адмиралтейских Ижорских заводов в 1860 году было выделено 30 тысяч рублей.

На Кронштадтском пароходном заводе новое оборудование «потянуло» аж на 47,3 тысячи рублей.

И «целых» 19 тысяч было затрачено на сооружение полигона для испытания уже отечественных плит на Волковом поле рядом с Ижорскими заводами...

В России тогда было более ста тысяч помещиков. Средний помещик владел примерно шестьюстами десятинами при цене десятины в среднем 70 рублей. Итого — сорок две тысячи рублей.

То есть при выявившемся отставании от передового мирового уровня металлургии и судостроения Россия Александра Второго отвалила на ликвидацию разрыва сумму, не составлявшую стоимости и трех поместий средней руки!

Если учесть, что крупнейшим российским помещиком была сама царская фамилия, в распоряжении которой имелось 860 тысяч ревизских душ и более 9 миллионов десятин земли в двадцати губерниях, то...

Впрочем, умножай и дели сам, уважаемый мой читатель!

Но это — так, рассуждение умозрительное. А вот конкретный исторический факт, относящийся как раз ко времени продажи Русской Америки.

Во второй половине августа 1867 года Федор Иванович Тютчев писал своей дочери от второго брака Марии Федоровне Бирилевой (Тютчевой):

«Разложение повсюду... В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию... Вчера я узнал от Мельникова подробность, поистине ошеломляющую. Во время последнего путешествия императрицы ей предстояло проехать на лошадях триста пятьдесят верст между двумя железными дорогами, причем на каждый перегон требовалось двести лошадей (это какая же орава холуев и нахлебников была при ней! — С.К.), которых пришлось пригнать за несколько сот верст и содержать в течение недель в местности, лишенной всего и куда надо все доставлять. Ну так вот, знаешь ли, во что обошлось государству это расстояние в триста пятьдесят верст? В сущую безделицу: полмиллиона рублей! Это баснословно, и, конечно, я никогда не счел бы это возможным, если бы цифра не была засвидетельствована мне таким человеком, как Мельников, который узнал об этом от одесского генерал-губернатора».

Александр Петрович Мельников был советником придворной конюшенной конторы и тестем Тютчева, так что этим сведениям верить можно.

Добавлю, что в то же время английский промышленник Юз получил в возникающем Донецком бассейне от царского правительства бесплатно земельный участок с залежами угля и полмиллиона рублей ссуды...

Хорошо, конечно, что уж эти-то полмиллиона пошли на дело. Но почему — Юз? У русского правительства хватало ведь и своих блестящих организаторов и металлургов!

Павел Петрович Аносов, его ученик Павел Матвеевич Обухов, ученик Обухова — Дмитрий Константинович Чернов... Это только гранды русской практической металлургии и металлургической науки того времени. А ведь они были не одиночками-энтузиастами, а лидерами школ, производственных коллективов...

Эх!

Могли, могли мы иметь вовремя и броневые плиты, и броневые боевые корабли! И иметь их без продажи Русской Америки!

Уже значительно позднее времен продажи отставной флотский офицер, публицист Михаил Осипович Меньшиков писал в 1905 году: «У нас нет колоний, нет коммерческого флота — да, но, может быть, только потому их нет, что нет могущества на морях. Если бы по замыслу Петра Великого мы развили серьезную морскую силу,

если бы вместе с западными державами приняли участие в дележе земли, то у нас были бы свои экзотические колонии, а с ними явилось бы что возить, явился бы и коммерческий флот. Петр снаряжал же экспедиции на Мадагаскар и в Тихий океан...»

Меньшиков — мыслитель и деятель неоднозначный, но в любви к России ему не откажешь. А любовь если и бывает слепой, то лишь в плане личном, подлинная же любовь к Родине порой делает человека удивительно прозорливым. И тут я с Михаилом Осиповичем согласен полностью — флот нам ко второй половине XIX века был нужен мощный и современный.

Но — не на Балтике против Германии или на Черном море непонятно против кого. В Европе нам вполне хватило бы минных полей и береговых батарей.

Флот нам был нужен на Тихом океане для нейтрализации поползновений янки на нашу часть Америки... К чему нам было принимать участие в «дележе земель», континентально не прилежащих к России, когда у нас уже были подобные обширнейшие земли?

Нам их надо было просто удержать за собой, и всего-то дела...

А МЫ их — с подачи непонятно кого — упускали... Константин — это ведь была августейшая ширма. А за ней прятались те, о ком даже верноподданный Тютчев писал как о «шайке людей, которая так безнаказанно тяготеет над Россией и позорит государя», как о «презренной клике, которая сейчас пользуется влиянием», и, наконец, как об «отбросах русского общества», «антирусском отродье»...

Конечно, одними происками «антирусского отродья» продажу Русской Америки не объяснить. И среди тех, кто так или иначе способствовал утрате Россией ее американских владений, были, очевидно, люди и весьма достойные... Скажем, не лучшим образом вел тут себя Муравьев-Амурский, и даже Фердинанд Петрович Врангель был не всегда и не во всем на высоте.

Но существенно то, что вокруг затеи с продажей оказалось много и темных интриг, и темных личностей. Они-то, не попавшие в

протоколы, депеши и монографии, играли, я думаю, немалую, а скорее всего — решающую роль.

Они задавали тот общий государственный (точнее, впрочем, антигосударственный) тон, который двум августейшим братьям оставалось лишь выдерживать.

Что они, надо сказать, и делали...

Так, письмо Константина Горчакову, написанное весной 1857 года из Ниццы, имело предысторию, начавшуюся зимой того же года — когда Константин в той же Ницце получил записку некоего Тенгоборского о состоянии финансов России после Крымской войны и «немедленно сократил расходы по морскому ведомству»...

С чего вдруг? Поляк Людвиг Валерианович Тенгоборский, свою чиновную карьеру в Царстве Польском и начинавший, был, конечно, известным экономистом и статистиком. Но ведь он был не министром финансов, а всего лишь членом Государственного Совета и председателем Тарифного комитета, курировал внешнюю торговлю.

Да, он написал капитальный четырехтомный труд по экономической статистике «О производительных силах России», но труд сей был вначале опубликован в Париже на французском языке, в 1852—1855 годах (то есть когда еще шла Крымская война) и лишь в 1854—1858 годах был издан на русском. Так что еще непонятно чем там занимался бывший польский референдарий, бывший генеральный консул в Данциге и бывший полномочный комиссар в Вене — экономической наукой или открытой экономической разведкой в пользу врагов России?

И почему-то с Тенгоборского все в деле продажи Русской Америки и началось. И почему-то как раз в 1857 году он умер. А был не так чтобы стар — шестьдесят четыре года. Излишествами не страдал...

Что — кроме тенгоборских толковых советчиков не было? Были! Но им почему-то не внимали даже тогда, когда их мнение до царственных ушей доходило.

Проживший долгую жизнь князь Петр Алексеевич Кропоткин — географ, геолог и теоретик анархизма, вращавшийся тем не менее в кругах высоких, в своих «Записках революционера» написал: «Приходилось слышать, что Александр II совершил большую ошибку, вызвав так много ожиданий, которых потом не мог удовлетворить... Александр II сделал нечто худшее. Уступив на время течению, он побудил по всей России людей засесть за построительную работу... И тем не менее из страха сделать что-нибудь все оставили, как оно было. Тридцать пять лет вносили в разряд «подозрительных» всех тех, кто дерзал заметить, что нужны перемены...»

Ну, тут князя анархическое начало немного подвело — если бы все обстояло именно так, то Россия просто рухнула бы. А она все же шла вперед, пусть — и с гирями идиотизма и маразма на ногах.

И дерзающие в ней были всегда — наперекор всему! Вот и пример из времен на переломе царствований Николая Первого и Александра Второго...

ПЕТР Васильевич Казакевич (Козакевич) и Александр Егорович Кроун...

Оба в конце карьеры — адмиралы (первый — полный, второй — вице-). А в середине 50-х годов, когда их послали в США для закупки судов и «машинного заведения» Николаевского пароходного завода, Казакевич (он был постарше, лет сорока) пребывал в чине капитана 1 ранга, а Кроун — капитан-лейтенанта.

Офицеры это были опытные, с хорошей жизненной и мореходной выучкой, оба — кругосветные путешественники, оба огибали мыс Горн... Казакевич плавал старшим офицером на «Байкале» Невельского к Амуру. Дед Кроуна — выходец из Шотландии, был принят в русскую службу еще в екатерининские времена, дослужился до адмирала и был, как говорят моряки, «счастлив на попутные ветры», воспитал много хороших моряков...

Так вот, от начальства Казакевич и Кроун получили весьма широкие полномочия — действовать в закупках «по собственному усмотрению, без всякого ограничения в суммах, но с соблюдением казенного интереса»...

И они ведь его соблюли! Да как!

Закупили судов и оборудования на 1 276 316 рублей 30 копеек.

И это был тот случай, когда копейки — я в том уверен — были проставлены отнюдь не для формального «ажура».

Пусть читатель судит сам...

Купленный капитан-лейтенантом Кроуном транспорт «Японец» обошелся казне в 445 069 рублей 74 копейки. А близкий по классу пароход «Камчатка» контр-адмирал Шанц закупил за 736 776 рублей.

За транспорт «Маньчжур» Кроун заплатил 259 215 рублей 23 с половиной копейки, а за аналогичный клипер «Всадник» финской постройки и корвет «Баян», построенный в Бордо, отдали 306 197 и 415 717 рублей.

Казакевич дешево купил пароходы «Америка» и «Амур», а баржу «Лена» — всего за 47 525 рублей 25 копеек.

Правда, несмотря на очевидную экономию и выгоду, чиновники Кораблестроительного департамента утвердили сделанные расходы только через три года после закупок — в конце декабря 1859 года. Видно, никак не могли поверить, что вот же — могли украсть, а не украли.

И это грустно... И то, что серьезный шанс Россия Александра Второго давала вороватым шанцам, а не лихим козакевичам.

А грустнее всего то, что России уже приходилось закупать машиностроительное оборудование и суда в США — в стране, еще недавно сельскохозяйственной...

ВЕЛИКИЙ же князь Константин — генерал-адмирал русского флота — месяцами болтался за границей. Причем развлекался лицезрением мертвых античных и живых коронованных развалин, вояжировал... Вместо того чтобы напряженно вникать в то дело, которое ему было вроде бы поручено — обеспечение морского могущества державы.

И 2 апреля 1859 года в Неаполе, после поездки в Capo-di-Monte и перед поездкой на виллу Аквиллы, он меланхолично записывал в дневнике: «Вчера приехал курьер из Питера. Я все сижу и читаю бумаги. У нас из морского бюджета отрезали 1.300.000. Это колоссальное свинство, для которого, разумеется, воспользовались моим отсутствием. Ездил с жинкой в Capo-di-Monte».

К этому времени Константин был за границей уже полгода, однако на осмотры иностранных верфей и кораблей не потратил в сумме и недели! До заводов же он не добрался вообще.

Да, это тебе не «Питер — плотник саардамский»...

Зато 13 октября 1858 года он полдня провел за осмотром квартала знаменитых гамбургских притонов: «После обеда с Гауровицем,. и Кудрявским отправились посмотреть известные улицы. Ужасное зрелище, и ужасное впечатление».

Между прочим, пренебрегая своими обязанностями, Константин фактически становился государственным преступником, потому что в Русско-турецкой войне 1777—1778 годов Россия — в отличие от передовых морских держав — современного флота так и не имела. И Особое совещание, созванное в 1881 году после гибели Александра Второго от бомбы «народовольцев», для определения стратегических задач и кораблестроительной программы определило состояние русского флота как «застой и слабость».

Официальные биографы Константина взахлеб рассказывают о его заботе о флоте, приводя и его главенствующий якобы принцип: «Возможно большее плавание военных судов в дальних морях и океанах, необходимое как для создания истинных моряков, так и для поддержания международного значения России».

Принцип отличный и патриотичный, но, во-первых, как раз наличие у России ее Русской Америки обеспечивало практическую поддержку этого принципа, а Константин Россию Русской Америки лишал.

Во-вторых же, я приведу извлечение из письма цесаревича Александра, написанного им 11 (23) сентября 1879 года Победоносцеву:

«Я очень сожалею, что морское министерство отсылает от нас офицеров и команды (имелся в виду Добровольный флот, замышлявшийся как резерв военного флота и патронируемый цесаревичем, о чем я еще скажу. — С.К.), это весьма грустно и неприятно.

Решительно не понимаю их расчета, так как у них постоянно остаются на берегу лишние люди, которые ничего морского и не ви-

дят во всю свою службу. С подобным бестолковым и неприязненным министерством ничего не поделаешь... Генерал-адмирал делает, что ему другие вбивают в голову. Просто злость берет иметь дело с подобными людьми».

Это племянник — будущий император — так оценивает своего дядю после пребывания последнего на посту генерал-адмирала в течение формально сорока восьми, а фактически — двадцати четырех лет!

И оценка эта — убийственна.

Но нет же! Находятся любители не видеть очевидного. И в военно-историческом справочнике «Российский императорский флот», изданном к 300-летию русского флота в 1993 году, о великом князе Константине нео-«верноподданно» сообщается: «Талантливый государственный деятель, видный реформатор, неординарная личность, глубоко вникавший в задачи правительственной политики, таким остался в отечественной истории Константин Николаевич».

Н-да...

Этот «талантливый реформатор», родившись в 1827 году, был назначен генерал-адмиралом в возрасте... четырех лет (что само по себе было профанацией), первый офицерский чин мичмана получил ко дню рождения в семь лет, а к совершеннолетию, в 1847 году, «дослужился» до контр-адмирала.

Воспитателем его был знаменитый адмирал Федор Петрович Литке, математику и физику преподавал академик Ленц, военные науки — четыре полковника, генерал-майор и контр-адмирал. Однако натура у августейшего их ученика была типично великокняжеская, то есть поверхностная... За восемь лет до крымского позора самодержавия он в 19 лет представил записку «Предположение атаки Царь-града с моря», где лихо брал Константинополь на бумаге силами Черноморского флота (что было возможно в реальности со стороны суши) и не менее лихо отражал — на бумаге же — «всякие попытки флотов Англии и Франции выбить нас из Константинополя»... А на деле флот отца «генерал-адмирал» не смог защитить от англо-французов даже Севастополь.

Получив после смерти Николая Первого возможность играть в

 «солдатики и матросики» вместе с братом-императором уже без ограничений, Константин 24 июня 1857 года написал князю А.И. Барятинскому: «Необходимо изыскать новые и притом колоссальные источники народного богатства, дабы Россия сравнялась в этом отношении с другими государствами...»

Но никаких источников для поправки государственных дел, кроме новых внешних долгов у Ротшильдов, продажи национальной территории янки и передачи казенных уральских горных заводов в частные руки, всероссийские «баре» Романовы не видели...

Не видел Константин ни потенциального богатства России, ни талантливости русского человека даже в образованной его части и писал тому же Барятинскому: «Мы и слабее и беднее первостепенных держав... притом беднее не только материальными способами, но и силами умственными, особенно в деле администрации».

Эх!

Для того чтобы понять, что представляет из себя человек, необязательно узнавать — кто его друг. Можно ведь и спросить: а кто его враг?

Так вот, для более полной характеристики Константина Романова-старшего (был еще и его сын Константин, поэт «К.Р.»), я расскажу о его личном враге Николае Михайловиче Баранове...

То, что Баранов был именно личным врагом великого князя, сообщает генерал Епанчин со слов сына «генерал-адмирала», того самого — поэта.

А вот что сообщу читателю дополнительно я...

БАРАНОВ поступил во флот восемнадцати лет — в 1854 году. В Русско-турецкую войну он командовал пароходом «Веста» и 11 июля 1877 года у берегов Румелии выдержал пятичасовое преследование турецкого броненосца «Фехти-Буленд», ведя все это время артиллерийский бой и потеряв 2 офицеров и 9 матросов убитыми и 5 офицеров и 15 матросов ранеными (для морского боя это много).

Помощником Баранова на «Весте» был, между прочим, молодой Зиновий Рожественский — будущий командующий 2-й Тихо-

океанской эскадрой, закончившей свой долгий путь из Кронштадта на дне Цусимского пролива.

Лихо воевал Баранов и потом, взял в приз турецкий пароход «Мерсина» с десантом в 800 человек... Однако уже тогда у него были недоброжелатели, и пошел слух о «мнимом сражении» с «Фехти-Буленд». Баранов, как человек прямой, сам потребовал следствия и суда над собой. Одновременно возник конфликт и с выплатой компенсаций за подъем некоего судна.

Константину такие офицеры на флоте не требовались. И, воспользовавшись удобным поводом, с Барановым просто расправились.

Еще 2 (14) сентября 1879 года цесаревич Александр (будущий Александр Третий) писал своему бывшему наставнику Константину Петровичу Победоносцеву из Бернсторфа: «We могу высказать, как меня огорчает история с Н.М. Барановым. Не знаю, что бы я сделал на его месте, но правда, жизнь его становилась невозможной. И я понимаю, что можно довести всякого человека до отчаяния, если поступают с ним, как поступают с Н.М. Барановым в настоящую пору».

А 15 января русского стиля 1880 года Александр сообщал тому же адресату: «Вчера решена была судьба Баранова. Государь смягчил наказание увольнением от службы вместо представленного приговора: исключения из службы... Государю было весьма тяжко решиться уволить Баранова. Константин Николаевич — тот недоволен даже тем, что государь смягчил наказание».

Затеяв историю с обвинением, Константин не мог ее не довести до конца, а царь не мог поставить на всей этой истории крест. Иначе, как писал тот же цесаревич, «суд превратился бы в какую-то комедию».

Баранова вынудили уйти в отставку, после чего он пошел по административной линии — исполнял должность ковенского губернатора, в 1881 году был столичным градоначальником, а потом — архангельским и нижегородским губернатором.

В Петербурге во время своего градоначальства он учредил совет выборных от горожан (барановские враги зло прозвали его «бараний парламент»). Один из современников эпохи дал такую картину этого начинания: «Баранов устраивал собрания домовладельцев и

квартирантов, давал им на обсуждение различные вопросы, которые вообще едва ли полицейская власть могла давать на их обсуждение. Во всяком случае, такой способ ведения дел для России был непривычен, в особенности в те времена».

Баранов стал одним из инициаторов создания «Доброфлота» — морского судоходного общества, учрежденного на добровольные пожертвования с целью развития русского торгового мореплавания и создания резерва военно-морского флота (на этой почве он и сошелся с Победоносцевым).

Характерно его поведение в Нижнем Новгороде во время очередной холерной эпидемии: когда холерные бараки оказались забиты больными, он тут же отвел под холерный госпиталь свой губернаторский дом и настоял на том, чтобы газеты печатали точные сведения о ходе эпидемии, в то время как в других городах все скрывалось.

Скончался он в 1901 году в чине генерал-лейтенанта, и в память его один из черноморских эсминцев носил имя «Капитан-лейтенант Баранов».

За свою жизнь Баранов, как я понимаю, немало насолил всякой сволочи, и поэтому небылиц о нем эта сволочь наплодила тоже немало... И тут в мой рассказ впервые входит Сергей Юльевич Витте, который в своих крайне тенденциозных «Воспоминаниях» не обошел вниманием и Баранова...

Витте, как фигура по сути своей нечистоплотная, к Николаю Михайловичу относился именно так, как человек типа Витте может и должен относиться к человеку типа Баранова, то есть неприязненно. И как раз поэтому положительным свидетельствам Витте можно верить.

«Когда я приехал в Нижний Новгород, — вспоминал он, — то там губернатором был генерал Баранов, бывший флотский офицер, известный не то по подвигу, не то по буффонаде. Одни говорят, что это был подвиг, другие утверждают, что это была буффонада... Судя по реляциям Баранова, наш корабль «Веста» оказал геройское сопротивление... Насколько правы те, которые говорят, что «Вестой» был совершен действительно выдающийся военный подвиг, или те, которые говорят, что это была скорее буффонада (в кото-

рой потери немногочисленного экипажа составили 31 человек убитыми и ранеными. — С.К.), чем подвиг, судить, конечно, довольно трудно, потому что свидетелями этого были только те, которые находились в то время на «Весте»...

Но так как я в это время был в Одессе и очень много об этом слышал, то... у меня составилось впечатление, что... корабль «Веста»... под командой Баранова действительно оказал в известной степени (н-да. —С.К.) геройство...»

Думаю, Витте все знал прекрасно (какая там «буффонада» при таких тяжелых боевых потерях!), но хоть как-то хотел значение подвига Баранова принизить, не опускаясь все же в данном случае до прямой клеветы. Видно, прямой оговор Баранова мог ударить бумерангом по самому «мемуаристу», и поэтому и все остальные оценки Николая Михайловича Витте делал с этакой оговорочкой. Мол, Баранов «был человек очень умный, ловкий, мастер говорить, очень находчивый», но «он казался мне не особенно твердых моральных правил (это Витте-то, воплощенная человеческая и общественная беспринципность, этакое написал! —С.К.)»; Баранов, мол, «вообще человек недурной, ничего особенно дурного не делал», однако, мол, «большой карьерист»...

Витте жаловался, что, когда он приехал с инспекционным визитом в Нижний во время холеры, Баранов-де хотел над ним «посмеяться»... Но тут же вынужден был признать: «Я видел Баранова очень деятельным; вообще он был единственным губернатором, который действительно принимал живое участие во всем этом бедствии и оказывал влияние на ход эпидемии. Ни в Самаре, ни в Саратове ничего подобного не было. Одним словом, он был действительно распорядительным губернатором, и население поэтому относилось к нему с доверием и благодарностью».

Конечно, Баранов был человеком своего времени. В 1880 году по заданию «диктатора сердца» князя Лорис-Меликова он ездил за границу для организации надзора за русскими революционерами и по своим политическим взглядам, не поднимался выше буржуазного либерализма. Баранов не смог увидеть потенциала ориентации на русско-германский, а не на русско-французский союз, и писал в 1890 году: «Русский не хочет и не пойдет к Бисмарку».

Ну, что же, не всем дано видеть далеко вперед. Но Россию Баранов любил и никогда не делал из служения ей прибыльного занятия.

«Военная энциклопедия» Сытина пишет о Николае Михайловиче так: «При всей своей талантливости, редкой энергии, огромной инициативе и индивидуальности Баранов был неудачником. Его выдвигали исключительные обстоятельства: война, смутное время, холерные эпидемии... В Баранове было много черт характера, родственных СО. Макарову, карьера которого началась в то же время, на том же военном Черноморском театре, с такой же головокружительной быстротой. Оба они были тружениками, изобретателями в лучшем смысле этого слова, настоящими военными людьми, рожденными администраторами и полководцами. В Н. Новгороде Баранова недаром звали орлом; говорили, что он действует «вне закона», но слушали и исполняли его приказания, потому что знали, что Баранов всегда брал на себя ответственность и умел защитить своих подчиненных... Человек с железной волей в вопросах, которым он придавал государственное значение, Баранов в частной жизни был мягким и на редкость добрым человеком. Весь в долгах, закладывая собственные вещи, он помогал не только знакомым, но еще чаще своим подчиненным... Прекрасно владея пером, он выступал в периодической печати в разное время и по разным вопросам... Баранов сам верил и других умел убедить в том, что правда спасает, а ложь и обман всегда только губят...»

И такой искрометно-русский орел числился у Константина во врагах. Нужны ли тут еще какие-то пояснения?

Пожалуй, да...

Главная точка над «i» в конфликте Баранова и Константина была поставлена очень жирно и четко, и этот эпизод я тоже передам в изложении Витте:

«Баранов писал различные статьи, критикуя наш флот и вообще действия морского министерства (Витте признавал, что статьи были очень хлесткими и умными, но не был бы Витте, если бы не усматривал за этим лишь желание автора статей «спихнуть некоторых власть имущих в морском министерстве и сесть на их место». — С.К.)... И вот однажды, когда Баранов, написав одну из таких очень

резких статей (под псевдонимом. — С.К.)... явился к великому князю Константину Николаевичу, этот последний во время приема в присутствии других лиц спросил капитана Баранова: он ли написал статью или нет? Когда Баранов ответил, что статья написана им, великий князь сказал ему нечто вроде того, что такую статью может написать только подлец, на что Баранов ответил:

— Ваше императорское высочество, я не знаю, как бы мне надлежало ответить тому, кто мне сказал бы такое слово, но я не отвечаю на оскорбления только двум категориям лиц, а именно: французским кокоткам и великим князьям».

И вот уж тут никаких дополнительных пояснений не требуется точно! Николай Баранов окончательно стал для великого князя смертельным врагом.

А ЧТО сам Александр Второй?

Ну, он, например, был, безусловно, лично мужественным человеком. Тот же Кропоткин со слов спасенного царем медвежатника сообщает, что однажды, когда медведь, не убитый первым выстрелом Александра, смял охотника, бросившегося на выручку с рогатиной, царь теперь уже сам пошел на помощь и застрелил медведя выстрелом в упор.

Ну и что? Таять от умиления?

Нет, позвольте! От самодержца, единолично ответственного за державу, требуется прежде всего иная смелость — смелость государственного замысла и решимость претворить его в дело. Но этой-то смелости у царя и не наблюдалось.

Он был этаким несколько флегматичным шармёром, вальяжным русским барином средней руки, среднего интеллекта, средних вкусов и даже средней порочности (заставлявшей его заказывать порнографические картинки придворному художнику Зичи)...

У него и увлечения были русского барина — охота, карты и женщины...

А возглавлял-то он огромное государство на одном из важных переломов его исторического бытия.

Вот еще оценки Кропоткина (и верить им можно — несмотря на

анархистские «завихрения», князь память имел прекрасную, ум — ясный и связи — высокие):

«Повсеместно в министерствах, в особенности при постройке железных дорог и при всякого рода подрядах, грабеж шел на большую ногу. Флот, как сказал сам Александр II одному из своих сыновей, находился «в карманах такого-то». Постройка гарантированных правительством железных дорог обходилась баснословно дорого...

Один мой знакомый захотел основать в Петербурге одно коммерческое предприятие... Ему прямо сказали в министерстве внутренних дел, что 25% чистой прибыли нужно дать одному чиновнику этого министерства, 15% — одному служащему в министерстве финансов, 10% — другому чиновнику того же министерства, а 5% — еще одному. Такого рода сделки совершались открыто, и Александр II отлично знал про них. О том свидетельствуют его собственноручные заметки на полях докладов государственного контролера...

Много раз было доказано, что сельское духовенство так занято требами, что не может уделять времени народным школам... Тем не менее высшее духовенство, пользуясь ненавистью Александра II к так называемому революционному духу, начало поход с... лозунгом «или приходская школа, или никакой»...

Вся Россия желала реальных школ; но министерство открывало только классические гимназии...

На техническое образование — в стране, нуждавшейся в инженерах, ученых агрономах и геологах, — смотрели как на нечто революционное... Ежегодно несколько тысяч молодых людей не попадали в высшие технические учебные заведения по недостатку вакансий».

Вот какой была та подлинная «идейная» база, на которой строились августейшие прожекты продажи Русской Америки.

В ПИСЬМЕ из Ниццы 1857 года Константин писал: «Продажа эта была бы весьма своевременна, ибо не следует себя обманывать и надобно предвидеть, что Соединенные Штаты,

стремясь постоянно к округлению своих владений и желая господствовать нераздельно в Северной Америке, возьмут (?! — С.К.) у нас помянутые колонии, и мы будем не в состоянии воротить их. Между тем эти колонии приносят нам весьма мало пользы, и потеря их не была бы слишком чувствительна и потребовала только вознаграждения нашей Российско-Американской компании. Для ближайшего обсуждения этого дела и вычисления ценности колоний (но ведь уже сказано, что от них пользы нет, так что вычислять? — С.К.) казалось бы полезным истребовать подробные соображения бывших правителей колоний: адмирала барона Врангеля, контр-адмирала Тебенькова и отставного контр-адмирала Этолина, находящихся в Петербурге, имея, впрочем, в виду, что все они могут иметь несколько пристрастный взгляд как члены Американской компании и притом как лица, которые провели лучшие годы жизни в колониях, где пользовались большой властью и значением».

Н-да! Получалось, что генерал-адмирал Константин предлагал воспользоваться опытом бывших правителей Русской Америки и тут же с маху обвинял своих адмиралов в предвзятости.

И не очень понятно, и не очень красиво.

Особенно — по отношению к Врангелю, бывшему морскому министру, который в Петербурге пользовался, надо полагать, большими все же властью и значением, чем у черта на куличках в Русской Америке. Да и директор Кораблестроительного департамента Морского министерства Тебеньков тоже был в русской столице, как я понимаю, не совсем без власти и значения.

Но это еще —ладно!

Тут вообще — что ни слово, то вопрос. Откуда у великого князя, если и выезжавшего дальше Ниццы, то лишь — в Лондон, вообще возникло мнение, что колонии приносят мало пользы? Он что — там бывал?

Значит, кто-то его соответственно ориентировал? Но кто? Хотя он сам же и упоминал компетентных экспертов (и все они были его подчиненными, все — по морскому ведомству), но для своего осведомления перед написанием серьезнейшего письма он их не привлек.

Хотя, казалось бы, надо было вначале посоветоваться с людьми

знающими, а уж потом теребить через Горчакова брата-царя (именно с этой целью письмо и было написано). Константин был не так чтобы светлого ума, но для того, чтобы так поступить, особого-то ума и не надо. Достаточно минимума здравого смысла и минимального чувства ответственности. Да и — порядочности.

А, да! Адмиралы-то были в России, а великий князь уже долгое время торчал в Ницце!

Но кто же его в этой Ницце надоумил тогда насчет поправки российских финансов за счет продажи российских колоний? Да еще и уверил в их абсолютной бесперспективности?

А?

И еще вот о чем надо бы тут сказать...

Н.Н. Болховитинов, приводящий это письмо и в монографии 1990 года «Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834—1867», и в трехтомнике «История Русской Америки» 1999 года, приводит в обоих изданиях также записку графа Муравьева-Амурского, якобы адресованную им еще в 1853 году Николаю Первому, где Муравьев якобы утверждал, что владычество Северо-Американских Штатов по всей Северной Америке «натурально» и что «нам нельзя не иметь в виду, что рано или поздно придется им уступить североамериканские владения наши»...

И тут тоже возникает ряд вопросов.

Во-первых, если все выше написанное верно, то почему сам Болховитинов утверждает, что впервые идея о возможности продажи была официально выдвинута Константином? А что, записка генерал-губернатора императору — документ неофициальный?

Далее, Болховитиновым же сообщается, что записку Муравьева рассматривали в комитете с участием генерал-адмирала Константина.

Но почему тогда Константин не включил в число возможных экспертов и Муравьева? Тот был авторитетен, был (если верить Болховитинову) сторонником продажи, да и лично был к великому князю близок.

Ведь официальные биографы Константина подчеркивали (пусть и вводя нас в заблуждение), что «каждое, сколько-нибудь важное дело было изучаемо им лично»...

Но вот в том-то и штука, что — был ли мальчик?

Ведь всю эту историю с официальной (!) запиской Муравьева и ее рассмотрением Болховитинов приводит, ссылаясь почему-то не на «архив-фонд-дело-лист хранения», как обычно, а на давнюю — 1889 года, книгу некоего Б.В. Струве «Воспоминания о Сибири, 1848—1854 г.г.».

А как же «лист хранения»? Почему вдруг ни записки, ни протоколов комитета нет в архивах? А если они есть, почему Николай Болховитинов кивает на Бернгарда Струве? Этот заурядный статский советник, назначенный в 1858 году вице-губернатором в Астрахань (Константин называет его Штруве Астраханский), к великому князю отношение имел. И Бернгард Васильевич был, кроме прочего, отцом Петра Бернгардовича Струве, фигуры не очень чтобы ясной — экономист, кадет, идеолог Белого движения, организатор эвакуации армии Врангеля из Крыма и профессор-эмигрант в одном лице.

А ведь яблоня от упавшего яблока стоит недалеко...

Так что история с «запиской Муравьева» лично для меня выглядит скорее как давняя фальсификация, призванная как-то облагородить неприглядную историю с продажей и роль в ней великого князя, а заодно и бросить тень на Муравьева, мягкостью к бездарям типа Струве не отличавшегося...

ВЕРНЕМСЯ, впрочем, к нашим августейшим баранам... 23 марта 1859 года Константин писал брату из Неаполя: «Любезнейший Саша! Душевно благодарю Тебя за милое и интересное это письмо. Так же, как и Ты, я надеюсь, что наш союз с Франциею поведет к пользе и славе нашей дорогой Матушки России... Если Англия не перепутает всего своей всегдашней двойственностью, я убежден, что тогда все пойдет хорошо и что мы останемся в покое».

Через несколько лет этот же адресат будет отправлять эскадры Попова и Лесовского к атлантическим берегам Америки для антифранцузских и антианглийских демонстраций.

И оба монархических брата будут «сближаться» с «республи-канцами»-янки — в непонятно кем внушенной им уверенности, что

США, распространяясь по континенту, «рано или поздно встретятся там с нами...». Хотя на деле этого так и не произошло — Аляска по сей день так и осталась отрезанной от основной территории США, а от ближайшего бывше-русского и ныне-штатовского места на тихоокеанском побережье Северной Америки до той же основной территории — чуть ли не тысяча километров!

Однако Константин верил во всесилие США, одновременно разглагольствуя о патриотизме, и в конце 1857 года — 7 (19) декабря, возобновил свое представление Горчакову. Он — то ли с собственного «большого» ума, то ли с чьей-то подачи — заявлял, что не следует-де соединять в одном лице «купца и администратора» и что «подобное соединение крайне вредно для подвластных компании народов».

Якобы широко образованный «реформатор» как-то упускал при этом из виду, что на «подобном соединении» держались все успехи колониальной политики западных держав, что Вест-Индская и Ост-Индская компании как раз и были образцами такого соединения и что нечто подобное представляла собой соперница РАК — «Гудзонбайская» компания, Компания Гудзонова залива...

Да и русские Григорий Шелихов, Александр Баранов, Иван Кусков, Михаил Булдаков были не только талантливыми купцами, но и талантливыми администраторами.

А вот соединять пост высшего администратора с замашками русского барина (как в случае братьев Романовых) было действительно крайне вредно для подвластных этой «компании» народов...

Но Константин еще и в геополитики метил, заявляя в записке от 7 декабря: «Сообразно особенной природы и исторического развития, России целесообразно укрепляться в центре своем, а Соединенные Штаты, следуя естественному порядку вещей (? — С.К.) должны стремиться к обладанию всей Северной Америкой».

Этот «генерал-адмирал» российского флота, этот «образованный» «реформатор» рабски повторял подсказанные кем-то плоские, убогие, чернящие русский народ мысли, полностью игнорируя идеи великого Ломоносова, да и ту геополитическую реальность, которая через полгода продиктует статьи русско-китайского Айгуньского договора о закреплении за Россией ее земель по Амуру.

Между прочим, академик Болховитинов по поводу этих «идей» великого князя замечает: «В целом... ему нельзя отказать в способности к стратегическому мышлению...»

Эх!

ГОРЧАКОВ, естественно, показывал императору уже первое письмо Константина — от 22 марта (3 апреля), и тот на первой странице сделал тогда помету: «Эту мысль стоит сообразить».

Вообще-то факт двойного обращения Константина к Александру по деликатному вопросу через посредника, а не прямо выглядит странно и для отношений братьев нехарактерен. Так что тут мне видится тоже чья-то хитрая игра, да уж бог с ней...

Так или иначе, после первой пометы царя Горчаков решил проконсультироваться с Врангелем. Когда продажа уже состоялась, Фердинанду Петровичу Врангелю шел семьдесят первый год (через три года он скончался). Он успел побывать во главе Морского министерства, стать полным адмиралом и почетным академиком, членом Государственного Совета и в 1864 году выйти в отставку.

И когда одному из детищ его бурной жизни, одной из надежд России, стала грозить во второй половине 60-х годов реальная бесславная кончина, Врангель в конце концов — «как патриот своей родины, горячо протестовал против... продажи» (это о нем так написала «сталинская» БСЭ).

Но, увы, далеко не сразу он повел себя решительно, и ответ Горчакову составил в тонах весьма дипломатичных.

В записке от 9 (21) апреля 1857 года он писал:

«Если наше правительство в видах предусмотрительной осторожности и по своим политическим соображениям находит, с одной стороны, неудобным удержать владения России в Америке и на разбросанных островах Восточного океана за нами и тем лишит нас желательного поощрения к морским торговым предприятиям в дальние моря; а с другой — признает нужным или полезным уступить эти владения прав. Соед. Штатов Сев. Америки, то сделка эта могла бы быть основана на следующем расчете...»

Далее в этой первой записке Врангель называл возможную

сумму для запроса — 7 442 800 рублей серебром. Однако на следующий же день он направил Горчакову еще одну, краткую записку, где уточнил: «Если бы не будущие опасения, то без всякого сомнения и 20 милл. р. серебром не могли бы почитаться полным вознаграждением за утрату владений, обещающих в развитии промышленной деятельности важных результатов»

Итак, Врангель: 1) обращал внимание на то, что в сферу проблемы входят не только материковые владения, но и острова; 2) напоминал, что Русская Америка — это непреходящий и практический стимул к дальней морской активности России; 3) увы, резко и «горячо» против продажи не протестовал и лишь считал необходимым не продешевить.

Впрочем, как видно из им же написанного, он не считал предлагаемую затею ни нужной, ни полезной для России, предоставляя правительству самому оценить и нужность, и полезность ее, а заодно и взять на себя ответственность за суть этой оценки.

А факт написания второй записки сразу же за первой говорит о явном волнении и растерянности Фердинанда Петровича... Еще бы — такое известие должно было его оглушить как обухом по голове!

Но решительно на защиту Русской Америки он не встал — будучи не только патриотом, но и реалистом. Хотя, думаю, скрытую борьбу с этой идеей повел сразу же...

Горчаков же быстро подготовил свою записку.

Эта записка МИД «Об уступке Соединенным Штатам наших владений в Северной Америке» с грифом «Весьма секретно», датированная 29 апреля (11 мая) 1857 года и подготовленная для «Высочайшего доклада», начиналась словами: «Министерство иностранных дел вполне разделяет мысль его императорского высочества великого князя Константина Николаевича относительно уступки наших владений...»

Итак, Горчаков с идеей продажи соглашался (он был принципиален лишь в непринципиальных вопросах), но признавал, что необходимо в строжайшей тайне поручить русскому посланнику в Вашингтоне Эдуарду Стеклю «выведать мнение Вашингтонского кабинета по сему предмету» и что «передача должна совершиться

через 4 с лишком года, когда закончатся права и привилегии, а равно условия, заключенные с Северо-Американской компанией. Отсрочка эта необходима уже и для того, чтобы дать время компании привести к окончанию свои операции и дела...».

Что занятно — еще не зная, а нужна ли янки Русская Америка, петербургские сановники уже говорили об ее уступке как о деле решенном. Видно, кое-кто в русской столице не так уж и пребывал в неведении относительно настроений янки.

И тут надо сразу сказать о темной роли Эдуарда Стекля. Эта ключевая, по сути, фигура предстоящей сделки далее в моем повествовании будет возникать то и дело, но от этого яснее не станет, а приобретет еще большую загадочность.

Впрочем, всему свое время...

РЕШЕНИЕ отложить решение до окончания «условий» то ли с Компанией Гудзонова залива, то ли с Американо-русской торговой компанией в Сан-Франциско выглядело непонятно —ведь срок этих «условий» истекал. И тут тоже можно предположить некую глухую оппозицию — царям было не до деталей, а время тянулось.

Но тут в игру открыто вступает Стекль (я бы сказал, правда, — «вступают Стеклем»)... Он посылает Горчакову из Вашингтона почти одну за одной (13 ноября и 2 декабря нового стиля) две депеши, где начинает пугать Петербург растущими-де претензиями янки.

«Монополии — это учреждения не нашего века, —утверждает он, — и на Тихом океане они так же невозможны, как и в любом другом месте».

Если вспомнить, что в доктрине Монро янки фактически заявили о своем монопольном праве на целый континент и уверенно шли к монопольному положению в цепи «банановых республик», то сей пассаж Стекля выглядит как почти саморазоблачение.

Еще более удивительной была вторая его депеша, где он стращал Горчакова и царя угрозой массового переселения в Русскую Америку... мормонов.

Эта чисто американская секта Церкви Иисуса Христа Святых последних дней была основана в 1830 году Джозефом Смитом. В феврале 1846 года мормоны во главе со вторым президентом секты Янгом (он объявил частью доктрины многоженство и имел 56 детей от 28 жен) начали переселение на Запад.

Жесткая и жестокая дисциплина (вспомним вторую часть знаменитого дебюта Шерлока Холмса «Этюд в багровых тонах» под названием «Страна святых»), предприимчивость и трудолюбие обеспечивали мормонам успех, и их поселение Солт-Лейк-Сити в федеральной территории Юта процветало. Однако конфликты с федеральными властями были настолько сильны и постоянны, что позднее — в 1890 году, в конгрессе шли дебаты о лишении мормонов американского гражданства. Формально законом наказывалось и многоженство (5 лет тюрьмы за каждую лишнюю жену), но мормоны были сильны и почти неуправляемы извне (внутреннее самоуправление у них было почти деспотическим).

То есть мормоны оказывались «enfant terrible» («ужасным дитя») американской демократии. И вот теперь Стекль пугал ими царя и сообщал, что даже консультировался с президентом США Бьюкененом, и тот, якобы, улыбаясь, ответил:

— То, как урегулировать этот вопрос, ваша забота; что касается нас, то мы были бы очень счастливы от них избавиться.

Намек был прозрачным — вот, мол, что вам угрожает, и чтобы на вас не свалилась наша головная боль, мы готовы избавить вас от нее, освободив от тех земель, на которые-де претендуют мормоны.

При этом здравая мысль о том, что федеральные власти США в случае приобретения ими русских владений с переселившимися туда мормонами вновь получат старую головную боль, никому на ум не приходила.

Более того, при всей нелепости распускаемых кем-то слухов, при всем внешнем идиотизме угрозы (делать больше мормонам было нечего — им и в Юте было неплохо) она сработала... Царь «глубокомысленно» пометил на «мормонской» депеше Стекля: «Это подтверждает мысль о необходимости решить вопрос о наших американских владениях».

А тут и второе письмо Константина подоспело, а 7 (19) февраля 1860 года в МИД поступила чуть ли не анонимная, но пространная записка все о том же — о необходимости продажи...

ИСТОРИКИ все спорят — то ли «малозаметная и трудно читаемая» подпись расшифровывается как «Попов» (контр-адмирал), то ли как «Шестаков» (по количеству букв он подходит больше)...

Я их могу успокоить — написал ее, конечно же, ярый сторонник продажи, капитан 1 ранга (позднее — адмирал) Иван Шестаков — друг Константина и его адъютант, личность ума подвижного, но авантюрного и ограниченного, а в отношении нравственных, качеств — сомнительная.

Человек он был писучий, написал воспоминания «Полвека обыкновенной жизни», участвовал в написании «Лоции Черного моря», а в описываемые времена тиснул несколько статей в «Морском сборнике» под псевдонимом «Excelsior» (что переводится и как девиз «Все выше и выше», и как эпитет «высший»).

Иностранный псевдоним был взят не с потолка — статьи были об Америке, куда Шестакова командировали в 1856 году наблюдать за постройкой фрегата «Генерал-адмирал».

И вот этот «Excelsior», не ступая на землю Русской Америки, зато приобщившись к штатовским «свободам», ничтоже сумняшеся заявлял, что «компания (РАК. — С.К.), не принося ровно никакой пользы отечественной промышленности, действует еще во вред туземному населению»...

Профессиональный морской офицер, он даже мельком не оценивал все возрастающее военно-стратегическое значение Русской Америки, зато следующие его слова выдавали как его влияние на взгляды Константина, так и согласованность действий Шестакова и действий Стекля (не ими, надо полагать, обусловленную). В унисон со Стеклем Шестаков утверждал: «Время для подобных коммерческих компаний с особенной правительственной властью давно миновало».

А уж то, с каким пафосом, более подходящим какому-нибудь Адамсу или Сьюарду, русский (увы, русский) моряк писал о геополитических претензиях янки, заставляет вспомнить о пафосе записки Федора Палена и заподозрить, что Иван наш прошел схожую обработку. Только не в Париже, а в Вашингтоне.

Ну, в самом-то деле, может ли нормальный русский человек выражаться и мыслить следующим образом:

 « Что бы ни говорили в Европе о цинизме догмата, известного в политической энциклопедии под именем Monroe Doctrine или догмата явного предопределения (manifest destiny), каждому, жившему североамериканской жизнью, понятно... что принцип этот входит более и более в жилы народа, что новейшие поколения всасывают его с матерним молоком и вдыхают в себя с воздухом. Идея manifest destiny уже и теперь осуществляется быстро поглощением соседних народностей, и та же судьба ждет наши колонии. Защитить их, очевидно, невозможно, а то, чего удержать нельзя, лучше уступить заблаговременно и добровольно».

Это ж надо! Массы населения в США (говорить о «народе» тогда можно было вряд ли) были весьма неподатливы на «высокие стремленья». Это было делом и уделом элиты, прикрывавшей высокими идеалами грязные корыстные планы.

А у Шестакова Штаты выглядели то ли новыми Афинами, то ли новой Спартой... Для России же этот Иван, не помнящий родства, . тоже видел заранее предопределенный путь — идти как баран на заклание. И — никакой тревоги по этому поводу!

Академик Болховитинов, к слову, аттестует его как просвещенного и образованного моряка...

Н-да...

Интересна оценка Шестакова в воспоминаниях «На службе трех императоров» генерала от инфантерии Епанчина (его отец был начальником Морской академии и Морского кадетского корпуса)...

Епанчин пишет: «Управляющим Морским министерством был генерал-адъютант адмирал Николай Карлович Краббе, человек довольно беспечный и мало знающий морское дело (характеристика абсолютно верная, Краббе всю жизнь болтался на штабных и адъютантских должностях и моря почти не знал. — С.К.). Шестаков же (речь о временах 70-х годов, когда он был в Морском комитете. — С.К.) был умный человек, но интриган».

И интриган этот в деле продажи русских национальных интересов оказался вполне на своем месте... А слова: «То, чего удержать нельзя, лучше уступить заблаговременно и добровольно» — станут оправданием для всех тех, кто не видел иного выхода, кроме продажи, и боевым лозунгом всех тех, кто продажи активно добивался.

Этим последним надо было спешить, чтобы успеть до времени, когда истекает двадцатилетний срок привилегий РАК и надо будет их продлевать, обновляя заодно и Устав РАК.

И, похоже, что все-то в принципе было решено уже тогда, в конце пятидесятых — как у янки, так и у подзуженных ими «ванек». Но помешало непредвидимое заранее обстоятельство — Гражданская война Севера и Юга, начавшаяся в 1861 году и закончившаяся в году 1865-м.

Соединенные (тогда скорее — Разъединенные) Штаты бурлили на этот раз достаточно массово и сильно.

И дело было не в стремлении уничтожить рабство. Я тут просто сошлюсь на такого знатока освободительного движения, как Джавахарлал Неру: «Рабство не было главной причиной Гражданской войны... Линкольн до самого последнего момента заверял, что сохранит рабство там, где оно существует. В действительности осложнения возникли из-за различия и даже некоторых столкновений экономических интересов Севера и Юга...».

А доллары — это тебе не какая-то там manifest destiny! Доллары — это серьезно! И поэтому заинтересованность в реформах на этот раз имела хотя и не общенациональный, но достаточно широкий характер. А внутренние противоречия программировали гражданскую войну.

Затевать в такой обстановке публичные попытки расправиться с Русской Америкой было рискованно... Янки было не до того...

МЕЖДУ тем Российско-Американская компания к 1862 году в очередной раз исчерпывала свой мандат на монопольное положение в Русской Америке.

Монополия — вещь неоднозначная. Она может дело тормозить — если монополист корыстен и недальновиден. Она же может обеспечить и быстрый рывок вперед — если монополист умен и деятелен.

18 февраля (2 марта) 1861 года Константин направил министру финансов Княжевичу записку на 14 листах. Трудно (да почти невозможно!) поверить, чтобы эту записку писал он сам. И дело даже

не в том, что для «талантливого реформатора» это был труд вряд ли посильный. Чье-то авторство (скорее всего — того же Шестакова) выдает стиль — те же рассуждения о «туземцах», о «монополии РАК», о ее « вреде» и т.п.

Согласиться тут можно было с одним — в том виде, в котором РАК существовала, она устарела.

Фактически она все это время действительно совмещала несвойственные коммерческому предприятию функции государственного управления владениями державы с чисто промысловой торговой деятельностью.

И теперь можно было лишить ее особых привилегий, дав возможность попробовать себя в Русской Америке и другим российским подданным, но...

Но при обязательном принятии на себя государством административных функций РАК. Пора было образовывать, скажем, Аляскинский край с генерал-губернатором, размещать там гарнизоны, базировать на Ново-Архангельск отдельную военно-морскую эскадру.

Можно и нужно было изменять статус РАК, но зачем же продавать Русскую Америку? Зачем жестко связывать ее судьбу с судьбой РАК?

А если государство все еще не было готово к решительным административным шагам, то надо было сохранить на какое-то время существующую ситуацию, подкрепив РАК политической жесткостью по отношению к претензиям США.

РАК не стремилась осваивать край по-настоящему, и особенно — внутренние районы. Но это было и понятно: тут ее ждали не столько верные прибыли, сколько вероятные убытки — по крайней мере первое время.

Так что и тут надо было браться за дело по-государственному, то есть с привлечением возможностей и средств непосредственно государства.

Ведь стратегическое значение Русской Америки было очевидным!

И вот тут Фердинанд Петрович Врангель вступил уже в открытый бой! 1 (13) марта 1861 года он направляет свои возражения то-

же Княжевичу — «для справедливой оценки тяжких и незаслуженных обвинений (в адрес РАК. — С.К.), содержащихся в записке вел. кн. Константина»...

А Главное правление РАК подготовило весной 1861 года «Краткое историческое обозрение образования и действий Российско-американской компании с самого начала учреждения оной и до настоящего времени».

Вот бы его сейчас издать!

К началу шестидесятых годов РАК не имела, конечно, яркого личностного облика. Директором ее был вполне обычный генерал Политковский, правителем колоний был вполне рядовой капитан 1 ранга Иван Васильевич Фуругельм (имя-отчество его отыскалось лишь в специализированной малотиражной монографии).

Не было у РАК и того духа, которым был движим «Пизарро российский» Баранов.

Но, несмотря на катастрофические последствия государственного отказа в свое время от идей и норм Указа от 4 сентября 1821 года, Компания жила. С 1822 по 1860 год в казну от Компании поступили 6 508 891 рубль 46 копеек различных сборов. А акционеры получили 4 500 556 рублей 85 копеек дивидендов. Капитал же Компании оценивался в 3 721 400 рублей при годовом доходе в 148 856 рублей серебром.

Основную долю тут составлял, правда, уже доход от чайной торговли — 1 649 724 рубля серебром за 1850—1859 годы. Пушной же промысел хирел и становился чуть ли не убыточным. Но подорванный промысел можно было восстановить — если жестко закрыть воды Руеской Америки для свободного иностранного промысла.

В 1859 году были усилены батареи и укрепления Ново-Архангельска, капитально реконструирован соседний Озерский редут, отремонтирована магнитная обсерватория.

Компания располагала богатыми угольными запасами, строительным лесом, заготавливала лед и рыбу, и, естественно, вела традиционные (но, увы, не традиционно доходные) для нее промыслы.

Были в Русской Америке и «превосходные» (оценка Врангеля) морские порты.

Компанейский флот в 1860 году насчитывал 13 морских судов, и 10 из них были построены в Северной Америке, но не все — в Соединенных Штатах! «Камчатку» (постройки 1853 года) и «Цесаревич» РАК получила из Гамбурга, бриг «Шелихов» — из Любека.

В США Компания заказала семь судов: корабли «Николай I» (1853), «Царица» (1854), барки «Князь Меншиков» (1845) и «Нахимов», бриг «Великий князь Константин» (1840) и пароходы «Александр II» (1856) и «Великий князь Константин» (1856)... А вот три остальные были тоже американской, но — русской постройки! Шхуна «Тунгус» (1848) и пароходы «Николай I» и «Баранов» спустила на воду Ново-Архангельская верфь... В 1859 году там был заложен корпус нового парохода. Факт, в особых комментариях не нуждающийся...

НО ТАК ЛИ все было и устойчиво?

И вот для проверки положения дел в мае 1860 года в Русскую Америку направляются два ревизора с широкими полномочиями. От Министерства финансов был назначен действительный статский советник С.А. Костливцев, а от Морского министерства — капитан-лейтенант П.Н. Головин.

Осенью 1861 года они вернулись.

И если бы в царской России прислушивались к честному голосу, а не к не пойми чему и кому, то вопрос в принципе можно было бы считать проясненным.

Костливцева и Головина посылали для того, чтобы они Русскую Америку закрыли. И надо было иметь душу ответственную и патриотичную, чтобы вместо этого представить нечто совсем иное.

А как раз это ревизоры и сделали...

О разумности отказа от наших владений в их отчетах речи не шло вообще. При этом Костливцев — как финансист, смотрел на экономическую сторону дела и отмечал, что если лишать РАК особых прав, то надо сложить с нее и обязанности, и «правительство должно будет принять управление и содержание русских американских колоний на собственные свои издержки и ответственность...».

Никаких особых «насилий» в колониях ревизоры не нашли, но нам интереснее отчет Головина... Встретившись со Стеклем, он с Костливцевым наслушался от него разного, но в конце посланник признался, что «о настоящем состоянии колоний имеет «самые поверхностные понятия (вот так! — С.К.) и желал бы получить все необходимые сведения о производительности страны, ее средствах, богатствах и проч., чтобы потом на основании всех этих данных можно было определить сумму, за которую можно уступить колонии без убытка»...

Стекль, конечно, валял здесь ваньку, потому что с оценками «суммы» Врангелем был знаком. Другое дело, что его вашингтонским приятелям нужна была точная текущая информация.

Что ж, они ее получили!

А Головин — как моряк и уже поэтому естественный геополитик, в своем отчете от 20 октября 1861 года рассуждал так:

«Разрыв между северными и южными штатами надолго, если не навсегда, остановил выполнение этого предположения (о продаже. — С.К).

Сожалеть ли об этом?

Общественное мнение России до сих пор негодует за уступку нашей бывшей фактории в Калифорнии, особенно с тех пор, как рядом с селением Росс открылись золотые прииски. А при преобразованиях, которые предполагаются для наших колоний, легко может случиться, что люди предприимчивые, принявшись за дело толково и с энергией, откроют и в колониях наших богатства, о существовании которых теперь и не подозревают (тут русский моряк попал в точку — с конца XIX века на Юконе начался бурный рост золотопромышленности. — С.К). Что же касается до упрочения дружественных отношений России с Соединенными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно; жертвовать же своими интересами для простых убеждений американцы никогда не будут».

Этот отчет лег на стол генерал-адмиралу Константину Романову, и, хотя извлечения из него были опубликованы в «Морском сборнике», эта часть из публикации была исключена.

А отчет капитан-лейтенанта Головина стал, по сути, единственным официальным документом, обосновывающим необходимость не продажи, а укрепления Русской Америки.

Везло России на толковых капитан-лейтенантов! Жаль вот только, что этим капитан-лейтенантам не везло с генерал-адмиралами...

ЧАСТЬ последней обширной цитаты я уже приводил в главе 2-й, которая начиналась с описания прихода русских эскадр в нерусскую Америку для дружественных американцам-федералам военных демонстраций.

Напомню, что вскоре после прихода эскадры адмирала Лесовского в Нью-Йорк 24 сентября 1864 года в гавани тихоокеанского Сан-Франциско стал на якорь отряд судов Тихого океана под флагом адмирала Попова, пришедший из Владивостока.

Когда Головин со своим коллегой отправлялся в русские колонии, Владивостока еще не было не то что на картах, но и вообще в природе. Только 20 июня 1860 года в хорошо укрытую бухту Золотой Рог в заливе Петра Великого вошел закупленный в свое время в США капитан-лейтенантом Кроуном военный транспорт «Маньчжур» под командой капитан-лейтенанта А.К. Шефнера. И с него на западный берег бухты высадились 40 солдат третьей роты 4-го Восточносибирского батальона во главе с прапорщиком Н.В. Комаровым. Они выполняли приказ Муравьева-Амурского об основании военного поста Владивосток.

К зиме были готовы две казармы, кухня, дом для офицеров, баня и мастерская с кузницей. На зимовку пришел корвет «Гридень» под командой капитан-лейтенанта Г.Х. Егершельда.

А в 1864 году Попов уже привел в Сан-Франциско из Владивостока (переименованного в порт) отряд из корветов «Богатырь», «Калевала», «Рында» и клиперов «Абрек» и «Гайдамак»...

Как видим, были у нас на Тихом океане пусть и не такие уж великие, но вполне реальные силы.

Капитан Головин в своем отчете отмечал, что систематическое плавание русских военных кораблей у берегов русских американ-

ских владений произвело бы самое благоприятное впечатление: «Своеволию китоловов и контрабандистов будет положен предел, дикие племена, населяющие колонии, убедятся, что мы сильны не на словах, а на деле, и влияние русских в Тихом океане будет фактическое, тогда как теперь его нет вовсе».

И вот теперь, казалось бы, такие силы появились. И можно было вести то постоянное крейсерство, которое предлагал учредить Особый комитет об устройстве русских американских колоний, образованный для рассмотрения отчетов Костливцева и Головина.

Да, силы уже были!

И сдержать они могли не только браконьеров.

ГОЛОВИН упоминал о «преобразованиях». И действительно, они назрели. Это признал и Особый комитет под председательством директора Департамента мануфактур и внутренней торговли Александра Ивановича Бутовского (его родной брат служил по тому же ведомству, а с 1860 года стал директором Строгановского центрального училища технического рисования, так что род их был русскому духу не чужд).

Среди членов комитета оказались Яков Данилович Гинкулов, профессор Петербургского университета, румын по происхождению и первый русский румыновед — от Министерства иностранных дел; Павел Николаевич Глебов, тайный советник, деятель военно-судебной реформы, генерал-аудитор флота — от Морского ведомства (потом его сменил Шестаков) и ряд других видных, но не очень компетентных чиновников, в частности: Г.П. Неболсин от Министерства финансов, А.Г. Щербинин от МИДа.

Такой состав давал основания предполагать подход чисто формальный — по параграфам, а фигура Глебова говорила о желании высшей, власти сделать упор на «туземной» проблеме.

О «положении алеутов» доклад комитета действительно трактовал подробно, но общий вывод оказался неожиданным — комитет высказался за сохранение РАК при некоторых реформах: продление привилегий Компании не на 20, а на 12 лет; установление правительственного надзора и назначение для управления краем воен-

ного губернатора; учреждение постоянного крейсерства; ряд административных нововведений в, как сейчас говорят, социальной сфере.

Главное правление Компании протестовало, причем некоторые протесты были и справедливыми и — в то же время — не очень... Скажем, Компания возражала против идеи заселения и развития внутренних районов Аляски. Такой шаг был вообще-то более чем нужен. Давно было пора исходить Аляску с геологическим молотком (тем более что данные о золоте уже имелись). Но это было делом не РАК, а — державы.

Однако важен был тот факт, что в целом идея продажи как-то сникла. И весной 1865 года Министерство финансов внесло в Государственный Совет представление о новом Уставе РАК и продлении ее привилегий до января 1882 года.

Общее собрание Государственного Совета признало продолжение существования РАК «по многим уважительным причинам весьма желательным».

14 (26) июня 1865 года мнение Государственного Совета было подписано его новым председателем — великим князем Константином Николаевичем, и утверждено Александром Вторым.

8 (20) августа это мнение было опубликовано в «Московских ведомостях» (почему-то в них, а не в столичном официозе).

Возможно, на уступчивость царя и его брата повлияли польские события... В первой половине 60-х годов Гражданская война в США была в разгаре. Но и в России произошло нечто, объективно не способствующее непопулярным внешнеполитическим авантюрам. В январе 1863 года началось Польское восстание.

Бунтовали (как, впрочем, и ранее) больше паны да мужики попридуристее — те, которые поумнее, понимали, что царская власть хоть и не очень хороша, но получше панской. Восстание быстро подавили, однако конфуз был большой, и внутренние дела как-то заслоняли внешние.

Казалось, все диверсии под Русскую Америку отбиты и можно спокойно обдумать все очевидные и неочевидные накопившиеся проблемы.

Объективно главнейшей из них была, конечно, проблема обес-

печения устойчивых геополитических перспектив Русской Америки, невозможных без серьезного, но вполне реального наращивания военного потенциала наших владений — как морского, так и сухопутного.

Вот ради этого можно было пойти и на займы!

В 1866 году в Московском Манеже проходила этнографическая выставка. Главными экспонатами ее были почти три сотни манекенов, представлявших все народности России. По этому поводу одна из московских газет написала вот что: «Входя в Манеж, посетитель переносится в виртуальную империю, символическое пространство, определяемое разнообразием его обитателей. От алеутов Аляски до Мазуров центральной Польши народы Империи были представлены как маленькие фрагменты огромной мозаики, изображающей обширные пространства и разнообразие жителей России».

Увы, до момента, когда из этой «мозаики» выпадут алеуты Аляски, оставалось тогда менее года.

ГРАЖДАНСКАЯ война в США закончилась. Целостность Федерации была сохранена. Рабовладельческий сельскохозяйственный Юг уступил, победа осталась за промышленным Севером. И этим, кроме прочего, обеспечивалось то, что было предопределено Соединенным Штатам их долгосрочными наднациональными покровителями — бурное промышленное развитие, без которого США не могли выйти в мировые лидеры.

Теперь можно было вернуться к вопросу о резком изменении перспективной тихоокеанской ситуации в пользу янки и соответственно о лишении России серьезных перспектив в этой части планеты.

Ведь суть проблемы продажи заключалась именно в этом— что бы в то время и потом ни говорили об ином ангажированные газеты и историки! Собственно, умные русские люди это понимали в реальном масштабе времени — вспомним хотя бы отчет Головина!

Возможность детально познакомиться с Аляской янки получили не только по отчетам двух русских ревизоров, но и непосредственно. Дело в том, что еще во время Крымской войны возникла идея прокладки трансконтинентального русско-американского телегра-

фа из США в Европу через британскую Канаду, русскую Аляску, Берингов пролив и Сибирь.

Проблема трансконтинентальной связи тогда оказывалась в тупике — первые подводные кабели, проложенные по дну Атлантического океана, были ненадежны, отказывали, рвались, укладка их стоила дорого, а сигнал на больших расстояниях искажался до неузнаваемости. И американский предприниматель П.М. Коллинз пришел к разумной идее минимизации подводного участка, а это было возможно лишь при варианте Берингова пролива.

Проект, о котором сейчас знают мало, был поставлен на серьезную основу, и к моменту сворачивания (именно так!) в него было вложено американцами около трех миллионов долларов — сумма для коммерческого проекта огромная. Еще осенью 1866 года строилась соединительная линия от Николаевска-на-Амуре до Верхнеудинска: прорубались просеки, устанавливались столбы, на Амур были завезены материалы и оборудование...

И вот все отменилось почти мгновенно! Летом 1866 года другому американскому предпринимателю — С. Филду удалось успешно проложить подводный трансатлантический кабель длиной 5100 километров и обеспечить неискаженную передачу сигнала. А 28 февраля 1867 года в Санкт-Петербурге получили сообщение президента «Компании соединенных западных телеграфов» Дж. Уэда «о прекращении работы по российско-американскому телеграфу».

Пожалуй, это был самый выдающийся — после создания ядерного оружия и межконтинентальных баллистических его носителей — случай того, как достижения науки и техники способны быстро и резко повлиять на бытие государств и народов.

Так вот, в ходе проектно-изыскательских работ американская экспедиция на законных основаниях исследовала бассейн Юкона. Тогда, к слову, и было окончательно установлено тождество русского Квикпака и канадского Юкона. Уже упоминавшийся мной креол Иван Лукин поднялся по Квикпаку до русско-канадской (эх, была когда-то и такая!) границы, а американские геологи во главе с Робертом Кенникотом составили карту бассейна будущей «золотой» реки.

Тогда же янки собрали обильную информацию по всей Аляске: пушные и рыбные богатства, леса, климат.

Драмы и трагедии последней классической «золотой лихорадки» XIX века на «джеклондоновском» и «чарличаплиновском» Клондайке разыгрались на канадской территории, но и бывшая русская Аляска ее объектом стала тоже.

Но это было позже — на излете позапрошлого века. Однако задолго до всяких «лихорадок» при бесстрастно ледяном анализе становилась понятной истинная цена стратегического значения Аляски.

И это значение заключалось даже не в месте Аляски в проблеме обеспечения будущего могущества США. Важнее было исключить русский американский фактор в геополитических перспективах России.

Обладание Аляской на историческую судьбу США особого влияния оказать не могло.

Обладание Аляской (или ее утрата) в огромной мере влияло на историческую судьбу России.

А тем самым — на общий облик будущего мира...

Вот почему, несмотря на вполне определенное, казалось бы, решение Государственного Совета, идея продажи Русской Америки была не похоронена, а лишь временно отложена. Подспудная, закулисная, тайная работа по ее продвижению не только не затихла, но набирала и набирала обороты.

И все более активно тут действовал российский посланник в США Эдуард Стекль...

СТЕКЛЬ был, конечно, фигурой темной. Забегая вперед, скажу, что даже точная дата смерти этого кавалера русско-польского ордена Белого Орла, тайного советника, барона — под сомнением. «Не ранее 1874 года» — сообщал в 1997 году «Словарь американской истории» под редакцией академика А.А. Фурсенко. И — все. Впрочем, по некоторым другим данным, он скончался в Париже в 1892 году на 88-м году жизни.

Академик Болховитинов, сообщивший последние сведения в

1999 году со ссылкой на американский источник 1990 года, в 1990-м году этого, во всяком случае, не знал, поскольку завершил тогда свою монографию о «продаже Аляски» так: «Дальнейшая (после этой продажи. — С.К.) судьба Э.А. Стекля остается пока неизвестной...»

Но вряд ли биографы Стекля могут похвалиться прояснением и вообще всей биографии барона.

Его видимая биография начинается с тридцати пяти лет, с 1839 года, когда он начинает служить в представительстве России в США. Посланником в это время был уже Александр Бодиско — сын директора «Московского ассигнационного банка». Отец получил дворянство лишь в 1803 году, но сын, родившись в 1786 году, неполных тринадцати (!) лет был записан титулярным юнкером в Коллегию иностранных дел уже в 1799 году. Ассигнации — они везде ассигнации.

Затем долгое время Бодиско-сын вращался в сфере скандинавских дел, а 16 марта (русского стиля) 1837 года был назначен посланником в Вашингтон, в каковом качестве и пробыл до своей смерти, последовавшей 23 января (нового стиля) 1854 года.

Эта фигура тоже ждет своего исследователя, поскольку Александр Андреевич (надо же — двойной тезка Баранова!) Бодиско тоже не очень-то ясен.

Так, в 1840 году он становится тайным советником, и примерно в то же время... женится на американке.

Это не запрещается, конечно, даже если тебе пятьдесят четыре года, но Бодиско стал еще и последователем епископальной церкви. Тоже не запрещается, но смена вероисповедания действующим дипломатическим представителем православной державы в стране пребывания несколько странна. И это сходит ему с рук.

Между прочим, немало сходило с рук и его старшему брату Николаю. Этот служил на флоте, воевал, в 1808 году стал контр-адмиралом, во время Русско-шведской войны занял остров Готланде двухтысячным отрядом, но вскоре оставил его, атакованный пятитысячным шведским отрядом. И вот тут началось нечто удивляющее: вначале за эту экспедицию Николай Бодиско получает «Анну» 1-й степени, а потом его предают суду и 26 мая 1809 года исключа-

ют со службы, лишают ордена «за удаление с острова Готланда сухопутных войск, бывших под его начальством, и положение оружия без сопротивления» и высылают в Вологду.

Однако 4 октября 1811 года он «всемилостивейше прощен» и вновь принят на службу (орден ему не «восстановили», то есть обвинение не было признано ошибочным, хотя за год до смерти в 1815 году он вновь был «Анной» 1-й степени награжден).

Что же до Бодиско Александра, то, как сообщает «Словарь американской истории», его донесения якобы отличались «точными характеристиками внешнеполитических действий США, что способствовало выработке адекватного курса со стороны России и сближению двух стран».

Я в этом сомневаюсь, поскольку на действительно адекватные донесения могла быть лишь одна адекватная русская реакция: предельная настороженность в силу явной враждебности США. Одно давление США на Россию с целью лишить нас Форт-Росса (то есть полноценной продовольственной базы Русской Америки) говорит само за себя.

Опять-таки считается, что Бодиско как раз наоборот— пытался Росс для России сохранить, но мне после прочтения об этом сразу вспомнилась описанная Дюма в «Сорока пяти» сцена аудиенции испанского посла у Генриха Наваррского, когда посол французского короля Генриха III — шут Шико, сидел в шкафу, запихнутый туда самим королем Наварры.

Это, конечно, художественный вымысел, но, сдается мне, что и в реальной жизни частенько происходит нечто подобное...

Бодиско, как и его предшественник Крюденер, был, конечно, соратником Нессельроде. И — как на мой взгляд, его деятельность в США хорошо характеризуется тем, что по случаю смерти Бодиско конгресс США на день прервал свои заседания, что в парламентской истории США явилось случаем беспрецедентным.

Президент США Франклин Пирс и члены правительства лично присутствовали на траурной церемонии. Причем хоронили русского посла в американском Джорджтауне, а это примерно в двух сотнях километров от Вашингтона, да еще и через Чесапикский залив надо переправляться.

Конечно, Бодиско был дуайеном дипломатического корпуса (семнадцать лет в одной стране — не шутка), но не каждого же дуайена провожает в последний путь вся официальная верхушка США.

И в редчайших случаях посла великой страны хоронят вдали от этой страны (впрочем, этот случай с сыном московского банкира, возможно, вообще единственный в новой истории мира!).

Вот у этого Бодиско Стекль и подвизался в соратниках, а после его смерти надолго принял его пост.

Чтобы уж закончить с этими Бодиско, сообщу, что после 1854 года сия фамилия из списков нашего посольства не исчезла, поскольку секретарем русской миссии числился сын Бодиска— Владимир Александрович. Сын оказался достоин отца, активно участвовал вместе со Стеклем в подготовке договора о продаже Русской Америки, а потом два раза ездил в Санкт-Петербург и обратно для скорейшей его ратификации. После отъезда Стекля в Россию он исполнял обязанности временного поверенного в делах и в конце 70-х годов все еще находился в Штатах (о дальнейшей его судьбе я не осведомлен).

Стекль же был малым ловким — правда, лишь для «умников» из российского МИДа. Так, в начале Гражданской войны он отбил туда депешу, в которой призывал правительство России остаться беспристрастным свидетелем «этих внутренних споров двух ветвей англосаксонской расы (имелись в виду янки и британцы. —С.К.), от которых человечество только выиграет», поскольку-де такая распря является «лучшей гарантией против честолюбивых замыслов и политического эгоизма этой расы».

Казалось бы —точно, блестяще, патриотично? Увы, вся эта несомненная правда была лишь наживкой, клюнув на которую русская высшая власть должна была «заглотнуть» уже иные рекомендации «патриота»...

Во-первых, заявлял Стекль, США — это важный элемент мирового баланса сил... Но тут будущий барон выдавал желаемое за действительное.

Да, позволено будет мне заметить, что тогда это было совершенно не так, потому что США в то время (и значительно позже) не

обладали вооруженными силами, мало-мальски способными (как в психологическом, так и в военно-техническом отношении) вести серьезные военные действия вне национальной территории и вдали от родины.

Во-вторых, Стекль заявлял, что для России нет-де Севера и Юга, а есть только американская федерация, существование которой для нас «важнее, чем для любого иностранного государства», и что «сохранение единства Союза соответствует нашим политическим интересам».

Логический «курбет» тут был просто акробатическим! Барон совершал некое политическое сальто-мортале, в процессе которого в какой-то момент голова и ноги меняются местами, но — лишь на время.

Вначале он заявил, что России лучше остаться беспристрастным наблюдателем, и тут же предлагал фактически вмешаться в ситуацию на том основании, что американские-де внутренние дела для России важнее (!), чем для кого бы то ни было другого!

Н-да...

Сохранение единства США отвечало интересам их наднациональных покровителей, и уже поэтому поражение заносчивого Юга, действительно пропитанного идеями «изоляционизма» на уровне элиты, было предопределено.

Но при любом теоретически возможном развитии событий для России был выгоден только вариант максимального ослабления США, а еще лучше — их раздробления.

Нашим политическим и военным союзником США не могли быть не только потому, что они могли быть «союзником» только своекорыстным, то есть вероломным, а прежде всего потому, что их чисто военный потенциал был невелик.

А с экономической, с торговой точки зрения какая разница, с кем торговать — с южанами, с северянами? Они и сами друг с другом во время Гражданской войны торговали! Доллары не пахнут!

Слабые же США исключали реальную угрозу Русской Америке и вообще интересам России на Тихом океане.

Однако Стекль утверждал почему-то обратное, и — что удивительно, к нему прислушивались! Почему мнение Стекля — челове-

ка без прошлого, безродного, без каких-то предварительных заслуг вне его «поприща» в США, было всерьез воспринимаемо в русской столице — это само по себе загадка, даже задуматься над которой историки так и не удосужились.

А ведь вопрос это интересный.

Зато историки — тот же академик Болховитинов — считают, что именно Стекль вновь поднял вопрос о возможной продаже после своего очередного приезда в Петербург в октябре 1866 года. Стекль оставался там до начала 1867 года, и длительность его пребывания — да еще в сырую, неуютную осеннюю пору — сама по себе говорит о многом. И эта деталь (как и многие другие) позволяет мне видеть в Стекле не только и не столько российского дипломата, сколько некоего эмиссара настоль могущественных наднациональных сил, что не считаться с ними российская элита была уже неспособна.

Правда, нельзя исключать и простой шкурной, чисто «рублевой» заинтересованности как этой элиты, так и великого князя Константина лично (о чем еще будет сказано).

Но в конечном счете дело продажи Стекль мог обеспечивать лишь как доверенный консультант и курьер. А принципиальные моменты были обсуждены, надо полагать, не со Стеклем, а ранее — летом 1866 года...

КАК мы знаем, положительное мнение Государственного Совета по Русской Америке было утверждено Александром 14 (26) июня 1866 года. А 4 (16) апреля этого года Дмитрий Каракозов стрелял в царя у ворот Летнего сада, и спасло Александра то, что находившийся рядом крестьянин Комиссаров успел подтолкнуть руку террориста, и пуля прошла мимо (Комиссарова в тот же день возвели в дворянское достоинство).

Соответствующие случаю поздравления пришли от всех властвующих и царствующих особ «цивилизованного» мира, но янки тут вышли не то что из протокольных рамок, но и вывели ситуацию в разряд помпезного балагана, где везение царя стало лишь поводом

для беспримерной до того и после того демонстрации их «любви» к России.

Вначале русского монарха приветствовал конгресс — особой высокопарной резолюцией, принятой единогласно обеими палатами по предложению лидеров радикальных республиканцев (н-да) Стивенса и Самнера и утвержденной президентом Эндрю Джонсоном 16 мая.

Случай в политической истории США опять-таки беспримерный!

А после этого было решено отправить в Россию по случаю удачи царя и неудачи «врага эмансипации» (н-да) Каракозова чрезвычайное посольство. Главой его был назначен заместитель морского министра капитан Густав Ваза Фокс.

Тогда уже был проложен трансатлантический кабель Филда, и резолюцию-поздравление можно было бы «отбить» и по нему (это была новинка, и все можно было обставить тоже с помпой).

Но вот же — Фокс отправился в Россию на огромном мониторе «Миантономо» в сопровождении фрегата «Огаста» и прибыл в Кронштадт 25 июля (русского стиля) 1866 года. По пути были задержки в Англии, в Дании, в Швеции, то есть торопились не особенно, хотя можно было все попутные визиты нанести и на обратном пути.

Когда морской министр Краббе получил от Стекля депешу, извещавшую о миссии Фокса, Александр «высочайше повелел» Краббе: «Принять с русским радушием»...

Ну, это у нас умели всегда — до самозабвения, до потери даже внешнего чувства приличия (о потере чувства собственного достоинства не говорю, потому что для того, чтобы его терять, надо его предварительно иметь).

Академик Болховитинов утверждает, что прием Фокса «вылился в беспрецедентную демонстрацию дружественных чувств...» и т.д., а особенно, мол, отличились тут русские моряки.

Что же, штабные деятели типа Краббе — может быть, и отличились... Но читатели статьи лейтенанта Збышевского о бесчинствах янки в русской Сибири (о Русской Америке — не разговор); а тем

более — свидетели этих бесчинств, чепчики (ах, пардон, фуражки) в воздух бросали вряд ли...

Но шума и шампанского было действительно много...

Фокс отправился восвояси 3 сентября, побывав в Москве и триумфально проехавшись по Волге от Нижнего Новгорода до Твери.

На празднестве в Нижнем Новгороде, где, как сообщали газеты, «собрались представители народов со всех концов Российской империи (интересно — алеуты там были? — С.К.)», Фокс призвал слушателей не более и не менее как «к нравственному союзу не для угрозы кому-либо, а для счастья и благоденствия рода человеческого».

Очевидно, в рамках этого проектируемого «нравственного союза» американский посланник в России Клей передал Краббе перечень вопросов, интересующих Фокса: планы адмиралтейств, доков, морских арсеналов с обозначением «запасных магазинов», описание артиллерийских орудий, система подготовки моряков, численный состав офицеров и матросов, полный корабельный состав флота, подробные сведения о броненосцах и прочие «мелочи»...

Не могу удержаться и сообщу читателю, что не раз поминаемый мной академик Болховитинов в самых розовых тонах сообщает об адресе, который в ту же пору, когда Фокс разглагольствовал о «нравственном союзе», преподнесла отдыхавшему в Ливадии царю группа американских туристов, совершавших кругосветное путешествие на паровой яхте «Квакер-Сити». Среди них был и специальный корреспондент газеты «Дейли Альфа Калифорния» Сэмюэл Л. Клеменс, вскоре под псевдонимом «Марк Твен» опубликовавший своих «Простаков за границей»...

Болховитинов пишет об адресе и реакции Твена без тени иронии, цитирует страницу 383-ю тома 1-го двенадцатитомного собрания сочинений Твена, где есть «Простаки», и утверждает, что «монаршая милость явно притупила скептицизм будущего великого сатирика»...

Однако на странице 374-й этого тома мы читаем: «Итак, мы... отплываем к императорской резиденции. Какая теперь поднимется суматоха!... Сколько будет создано важных комитетов (как раз в комитет по составлению адреса Твен и попал. — С.К.)!.. Стоит мне вообразить, сколь устрашающее и грандиозное испытание нам предстоит, как мое пылкое желание побеседовать с настоящим императором заметно остывает. Куда девать руки? А ноги?...»

И далее все это «испытание» описывается в тоне когда добродушного, а когда — и настолько иронического (да и не очень благодарного) зубоскальства и скептицизма, что мне, к поклонникам Александра, не относящемуся, стало даже как-то обидно за императора, когда на странице 379-й Твен самодовольно сообщил, что вот, мол, янки уже привыкли к тому, что дворцы им показывают ливрейные лакеи и требуют за это франк, а тут «император всероссийский и его семейство сами провели нас по своей резиденции», и тут же прибавил: «Они ничего не спросили за вход»...

Твен же написал там: «Приехал и барон Врангель. Одно время он был русским послом в Вашингтоне (н-да! — С.К.)... барон очень приятный человек и, по слухам, пользуется величайшим доверием и уважением императора»...

Увы, слухи Твена обманули, потому что через три с половиной месяца Фердинанда Петровича не пригласят на то «особое заседание», где окончательно и неожиданно будет решена продажа русских американских владений.

ФОКС удалился, но только ли для вручения резолюции конгресса и поздравлений по поводу благополучного исхода покушения на царя появлялся он в России?

Повод-то, если вдуматься, был ничтожным. Однако из антимонархической пули Каракозова раздули этакого развесистого республиканского слона.

Зачем?

Для демонстрации русско-американской «дружбы» с целью давления на Францию и Англию? Надо полагать — не без того...

Но насколько миссия Фокса имела своей задачей подтолкнуть царя к отказу от Русской Америки?

Хотя в научной печати и встречаются редкие прямые утверждения о том, что в ходе пребывания Фокса в России продажа и была обговорена и решена, все тот же академик Болховитинов однознач-

но заявляет, что влияние на сей счет было, но — общее, а вот конкретных переговоров не было, потому что нет, мол, о том никаких документов.

Но о каких документах может быть речь в таком деликатном деле? Ведь при всем своем августейшем самомнении и царь, и его брат не могли не понимать, что продажа русских земель им авторитета не прибавит (позднее я отдельно скажу об общественной реакции на нее).

Реконструировать события по документам можно и нужно. Но нередко простой принцип «Ищи, кому выгодно», известный еще римлянам, способен помочь нам не менее, а даже более документов!

Да вот и компетентный современник событий профессор Антонэн Дебидур в своей «Дипломатической истории Европы» пишет: «В середине 1866 г. американская делегация явилась с большой помпой поздравить царя со счастливым избавлением от покушения Каракозова. Она была принята по всей империи не только с большими почестями, но и с весьма знаменательным подчеркиванием сердечных чувств. Янки и русские в продолжение нескольких недель шумно братались. Впрочем, впоследствии между вашингтонским и санкт-петербургским кабинетами произошло и нечто большее, чем простой обмен любезностями. Так, например, в следующем году царь формальным договором уступил Соединенным Штатам русские владения в Америке (Аляску)».

Царь уступил не только Аляску, а еще и полосу до 54 градуса с примыкающим архипелагом имени его дяди, и Алеуты, и много еще чего. Но это единственное замечание, которое я могу сделать к цитате из Дебидура...

В СЕНТЯБРЕ 1866 года уезжает из России Фокс, а в октябре в Россию приезжает Стекль, затратив на очередной трансатлантический переезд около двух недель. Уезжает он обратно в январе 1867 года и 15 февраля прибывает в Нью-Йорк, завершив свое 11-е морское путешествие (то есть это была за несколько лет уже шестая его «челночная» поездка!).

С учетом всей этой «челночной» возни можно представить себе такую картину...

Стекль в течение нескольких лет пытался уговорить царя через его высших сановников и Константина (с которым в эти годы или виделся, или которому, что вероятнее, передавал соответствующие, говоря языком современным, «информационно»-«аналитические» материалы).

Но все такие попытки были с большим или меньшим успехом отражены.

Поэтому Фокс приехал, чтобы поставить вопрос прямо и практически. Причем уже непосредственно доверенным агентом американского правительства. Причем поставить на уровне одновременно и высшем, и неофициальном, под громы салютов и фонтаны шампанского...

И интерес Фокса к возможностям русского флота был тоже явно неслучайным. Ко второй половине 60-х годов Россия уже прочно обосновалась на Дальнем Востоке. Айгуньский договор 1858 года о русско-китайской границе, основание Владивостока, усиление русского тихоокеанского флота — все это заставляло янки торопиться.

Минимально умная русская политика в этом регионе, и — Русская Америка оказалась бы подкрепленной так, что ее переход к США мог стать проблематичным. Могли ли допустить это в Америке?

Выстрел Каракозова явился удобным поводом, и американец шведского происхождения Густав Ваза Фокс двинулся в Россию...

Он возвратился, сделал доклады Джексону и Сьюарду. Теперь вновь наступал черед Стекля...

И Стекль развил в Петербурге такую бурную деятельность, что уже сложно было понять, чьи интересы он представляет в столице Российской империи — русские или американские?

Он ведет переговоры с Константином, с министром финансов Рейтерном, с морским министром Краббе и, естественно, контактирует с Горчаковым. Формально решения принимают высшие лица империи, но фактически тон задает Стекль. Хотя, похоже, в узком кругу причастной к делу элиты зреет желание пойти даже дальше, чем этого хотели бы янки.

Тем более что, кроме документально зафиксированных контактов, у Стекля явно хватало и разговоров и встреч незафиксированных. Ведь поговорить в Петербурге ему было с кем...

За всей этой закулисной возней прошел ноябрь, и наступала пора оформлять итоги кулуарных разговоров в виде так любимых историками «бумаг».

2 (14) ДЕКАБРЯ 1866 года Рейтерн направляет Горчакову конфиденциальную записку «по предмету уступки Соединенным Штатам наших Северо-Американских колоний за известное вознаграждение Российско-Американской компании и правительству».

Уважаемый читатель! Только что, летом, все вроде бы решилось в пользу РАК (хотя устав ее и привилегии императором не утверждались, а высочайшее одобрение «мнения» Государственного Совета юридически полноценной базой для продолжения деятельности РАК быть не могло).

И вот менее через полгода этот вопрос вновь встает на повестку дня. И ставит его Стекль. И вместо того, чтобы сказать ему: «Милейший, все уже решено на высшем государственном уровне!» — сановники начинают новые «обсуждения», но теперь уже — в предельно узком кругу и предельно конфиденциальные...

А связующее звено — Стекль.

Историки круга академика Болховитинова (а это почти все столичные «эксперты» по проблеме) и слышать не хотят о каких-то тайных мотивах, о слове «сговор», а ведь уже обстановка вокруг «русско-американского» вопроса в его финальной — как вскоре оказалось — стадии позволяет уверенно утверждать: «Да, это был тщательно подготовленный антирусский сговор!»

И министр финансов Рейтерн (между прочим, прочно связанный с железнодорожными проектами, что в царской России было тождественно прочной связи с международными финансовыми дельцами) вопреки фактам и логике заявляет в декабре 1866 года, что «после семидесятилетнего существования компании она нисколько не достигла ни обрусения мужского населения, ни прочного

водворения русского элемента и нимало не способствовала развитию нашего торгового мореплавания...».

Необходимость отказа от Русской Америки Рейтерн объяснял кроме прочего и тем, что мы, мол, «ныне уже прочно водворились в Амурском крае».

Что же и кто же был Михаил Христофорович Рейтерн?

Назначенный министром финансов после Княжевича в 1862 году, в сорок два года, он пробыл на этом посту шестнадцать лет, обеспечивая позднее финансовую подготовку Русско-турецкой войны 1877—1878 годов. Расположенные к нему биографы утверждают, что он настойчиво-де предостерегал императора Александра от ее развязывания и «твердо решил уйти в отставку после окончания кампании»...

И ушел... Хотя если он заранее предвидел крах экономики (особого ума тут, правда, не требовалось), то было бы честнее и логичнее уйти «до...», а не «после...».

Рейтерн был дружен с такой одиозной в истории русской экономики фигурой, как «барон» Александр Штиглиц, и в знак «благодарности» Штиглиц «по чрезвычайно дешевой цене» продал родной сестре Рейтерна — баронессе Юлии Нолькен имение в Курляндской губернии. Там в 1890 году экс-министра и похоронили.

Началу карьеры Рейтерна, закончившего Царскосельский лицей, способствовал поэт Василий Андреевич Жуковский, женатый на двоюродной сестре будущего министра. А вот кто способствовал ее продолжению — сказать непросто...

В 1854 году он поступил на службу в морское ведомство и стал сотрудником «реформатора» Константина — «константиновским орлом», поэтому считается, что Михаил Христофорович был великокняжеским выдвиженцем. Но — вот такая «мелочь»...

После лицея Рейтерн вначале три года служил по будущему вроде бы «профилю» — в Министерстве финансов. А потом на семь лет ушел в Министерство юстиции.

С 1855 же по 1858 год он за границей изучает «финансовый» строй крупнейших европейских стран (читай: Англии и Франции) и... И — Соединенных Штатов!

Вернувшись после этой долгой зарубежной стажировки в Россию, Рейтерн оказался почему-то не в «орлином гнезде», а в Комитете железных дорог, который был почти безраздельной вотчиной финансового агента царя — барона Ротшильда...

И как раз с Ротшильдами лондонскими и парижскими Рейтерн, только-только ставший министром финансов, вступил в переговоры о новых займах, на что те сразу же «откликнулись», предлагая для начала 15 миллионов фунтов стерлингов. Это был седьмой 5%-ный заем на такую сумму!

К тому времени Российская империя стараниями «геополитиков» Николая Первого и его сынов Александра и Константина была уже в государственных долгах, как императорская фрейлина на балу— в шелках. Если к 1 января 1853 года, до Крымской войны, государственный долг составлял и так уже немалую сумму в 732 миллиона рублей, то к 1 января 1862 года он вырос до 2493 миллионов рублей.

Без малого два с половиной миллиарда золотых тогдашних рублей!

А к этим сухим цифрам я сейчас приведу занятную иллюстрацию из времен сразу же за продажей Русской Америки— из 1870 года. Рейтерну до его отставки было тогда еще восемь лет...

Бессменный держатель всех русских железнодорожных займов Лайонел Ротшильд устраивал нам в тот год очередной из них. И 19 февраля 1870 года Карл Маркс в письме издателю журнала «Diplomatic Review» Колетту писал, что барон так ловко разместил облигации русского займа, что «было просто детской игрой в кратчайший срок взвинтить их цены на 4% выше номинала».

Еще бы было не так! Огромная потребность России в современных коммуникациях, огромная их нехватка, огромные, неевропейские расстояния и железная уверенность в том, что русский царь в конечном счете оплатит любые займы потом и кровью русского мужика...

Так что такие-то облигации — да не распродать в мгновение ока! И вот такими «детскими играми» занимались заграничные «русские» финансовые агенты.

А долг империи этим «агентам» тянул уже более чем на два миллиарда!

Да, тут не до геополитических перспектив текущего и грядущего веков...

Рейтерн, к слову, был еще и инициатором продажи частным лицам казенных горных заводов и золотых приисков — естественно, «убыточных»...

ИТАК, новый тур начал Рейтерн своей запиской Горчакову от 2 декабря...

Но остальные тоже, впрочем, не задержались. После очередного разговора со Стеклем извещает Горчакова о своем мнении и Константин — 7 декабря через Краббе.

Стиль, тон, аргументация — все схоже с запиской Рейтерна вплоть до ссылок на «будущность При-Амурского края».

Это напоминало лавину — строго засекреченную, впрочем. Но события, хотя и скрытые от ненужных свидетелей, нарастали действительно лавинообразно: 12 (24) декабря 1866 года Горчаков направляет письмо уже царю.

И там пишет: «Я не могу взять на себя ответственность сделать единоличное заключение о политической стороне вопроса и хотел бы иметь возможность обсудить его в присутствии в. в-ва. Быть может, Вы соблаговолите разрешить, чтобы вопрос был обсужден под Вашим высоким председательством в узком комитете ввиду необходимости соблюдения непременной секретности, который будет состоять только из вел. кн. Константина, г-на Рейтерна и меня. Г-н Стекль мог бы быть приглашен ввиду своего знания местных условий (уже накануне заседания Горчаков предложил пригласить еще и вице-адмирала Краббе. — С.К.)»...

Александр «соблаговолил»... Причем соблаговолил немедля — недели не прошло, и 16 (28) декабря 1866 года в парадном кабинете Горчакова в здании МИДа на Дворцовой площади в час пополудни началось особое совещание.

Состав: Александр, Константин, Горчаков, Рейтерн, Краббе и Стекль.

Причем они обошлись даже без секретаря. Да и чего там — протоколы, надо полагать, были написаны заранее.

Замечу, что в истории с подготовкой совещания Горчаков выглядит так неприглядно, что лицейского друга Пушкина можно, увы, заподозрить в прямом участии в сговоре. И заявлять так позволяет мне следующая деталь. Формально состав участников предлагал именно Горчаков. И он не то что мог, но обязан был предложить еще и кандидатуру хотя бы Врангеля. Хотя бы — предложить!

А вот же — не предложил...

Да. Фердинанд Петрович был директором РАК, но прежде всего он был верноподданным государственным деятелем и морским офицером в придачу. Что такое государственные тайны, он знал не понаслышке — он ими был набит «от кильсона до клотика». И язык за зубами держать умел.

И уж он-то, в отличие от прощелыги Стекля, «местные условия» и положение РАК знал до мельчайших подробностей. Причем в столице он в то время был. Как раз 16 декабря по запросу Рейтерна представил тому сводку данных по РАК.

Но адмирала никто на Дворцовую площадь не приглашал.

А император, «величайшим доверием и уважением» которого пользовался Врангель, по простодушному мнению Марка Твена, тоже почему-то не вспомнил о главном — как по своему положению, так и по компетентности — эксперте в части Русской Америки. Хотя память у Александра была наследственно романовская, то есть великолепная.

Я уже сказал, что совещание проходило без секретаря потому, что протоколы, похоже, были написаны заранее.

Да, основания говорить так у меня есть...

Скажем, записка Рейтерна Горчакову датирована 2 декабря, а составлена, естественно, еще раньше. И в этой записке министр финансов сообщает министру иностранных дел о финансовой несостоятельности РАК.

Но лишь 8 декабря Рейтерн получает от директора Государственного банка данные по смете доходов и расходов Компании со

следующим резюме: «Компания может существовать при благоразумных распоряжениях и коммерческих познаниях гг. директоров».

Так откуда Рейтерн черпал свои сведения? И почему проигнорировал мнение своих же подчиненных? И как он мог составить свое мнение до получения их мнения?

Нет, Русская Америка виновата была уже тем, что кое-кто очень уж хотел ее «скушать». И на «особом совещании» ее, наконец, «подали на стол» — решение о продаже было принято единогласно.

И царь его утвердил.

В его памятной книжке за 1866 год об этом записано так: «в 1 у к. Горчакова совещ. по дел. Америк, комп. Реш. продать Соедин. Штатам»...

В два часа было записано уже следующее мероприятие, и если учесть, что какое-то время требовалось на то, чтобы добраться из здания МИДа до Зимнего дворца, то получается, что Русскую Америку баре Романовы «сдали» менее чем за час!

По представлению Рейтерна ее было решено продавать за примерную цену в 5 миллионов долларов.

А ЧЕРЕЗ неделю — 22 декабря, Краббе представил Александру записку «Пограничная черта между владениями России в Азии и Северной Америкой»...

Границу в этой записке морское ведомство провело так, что голова кругом идет. Ну, черт с вами — сдали, продали континентальные владения — Аляску и более южную узкую береговую полосу вместе с архипелагом Александра.

Ну, не захотели отстоять Алеуты (хотя — почему бы и нет?).

Не оставили за собой стоящие отдельно в Беринговом море острова Прибылова с богатыми лежбищами котиков — ладно!

Но уж остров-то Святого Лаврентия, почти уткнувшийся в русскую Азию... Его-то зачем было отдавать?! Он ведь к Азии ближе, чем к Америке!

Отдавали бы тогда уж и Командоры — они от Камчатки отстоят дальше, чем Лаврентий от Чукотки.

И вот на этакой записке царь изволил с так любимыми им завитушками лично отметить: «Ладно доложено»...

Вот так...

Уже после того, как Стекль добрался до Вашингтона и «доложился» Сьюарду, тот в черновых записях синим карандашом черкнул: «Россия продает Соединенным Штатам свои владения на континенте Северной Америки и прилегающих Алеутских островах, причем граница проводится через центр Берингова пролива и включает все острова к востоку, начиная с Атту...»

То есть тот же «Лаврентий» у него в мыслях и не ночевал, да оно и понятно — не было ни гроша, да вдруг не алтын даже, а целая полтина! До «Лаврентия» ли тут!

Замечу, к слову, что якобы «прилегающий» к Америке крупный остров Алеутской гряды Атту и остров поменьше Агатту стоят к материковой России раза в три ближе, чем к материковой Америке. Они так и называются, эти острова — Ближние... И назвали их так русские.

И уж Ближние-то острова можно и нужно было выговорить в дальнейшее владение.

А Краббе все это своей картой сдавал сразу — не то что без огневого боя, но даже без боя дипломатического.

Понимали, понимали участники «особого совещания», что делают нечто нехорошее... Недаром все было обговорено в вот уж действительно узком кругу, и в этом же кругу было решено представить дело так, как будто инициатива исходит от США...

ПРЕДЛОЖЕНИЕ о таком «ходе конем» формально сделал Стекль, и оно содержалось в сводном резюме мнений.

Это резюме подготовили специально к совещанию в ведомстве Горчакова (очевидно — в Азиатском департаменте), и оно включало в себя мнение Константина — как одновременно представлявшего и себя, и морское ведомство; мнение Рейтерна — представлявшего Министерство финансов; и мнение Стекля — представлявшего то ли себя, то ли государственный департамент США.

Так вот, часть, излагавшая «мнение посланника в Вашингтоне»

 (не мнение МИДа), заканчивалась словами: «Важно, чтобы переговоры были устроены таким путем, чтобы инициатива исходила от Соединенных Штатов и чтобы императорское правительство не было ничем связано и сохранило право после того как предложение будет сделано, принять его или отвергнуть».

Сейчас это называется «прикрытие». Вполне допустимо предположить, что таким «патриотичным» и «предусмотрительным» пассажем Стекль страховал себя от возможных обвинений русскими людьми в игре на чужой стороне.

Конечно, не только жена Цезаря вне подозрений — российские сановники всегда и все поголовно были озабочены, конечно же, исключительно государственными интересами. Иные интерпретации цензурой не допускались, и невозможно было представить себе, чтобы самая «решительная» русская газета вдруг заявила: «Ах, он родину продает!» (хотя Россия родиной Стекля и не была)...

Но вот слухи, слухи... Они-то ведь не подцензурны. Вдруг выплывет из пределов узкого круга, что первым «Э-э!» на этот раз сказал Стекль. А кто он такой — этот Стекль? А подать сюда его родословную!

Так уж пусть «инициатива исходит» от якобы настырных янки.

Предложение Стекля было, конечно же, поддержано. Баре Романовы и их сановники тоже ведь беспокоились о своем реноме.

И ведь что забавно и грустно — хотя формально Россия предлагала янки часть своего национального «тела» в стиле жеманящейся проститутки сама, именно янки добрых сорок лет подталкивали ситуацию к такому вот «продажному» исходу!

Янки делали вид, что им до этой пустынной Аляски и прочего дела нет, но на самом-то деле они взяли курс на русские североамериканские земли еще в доктрине Монро! И как можно было говорить о дружественности США при наличии этой доктрины, я лично понять не могу.

Не могу понять я ни тогдашнего российского МИДа (ну, ладно, все понятно при Нессельроде, но Горчаков...), не могу понять и историков типа Болховитинова!

Одной антироссийской доктрины Монро достаточно для того, чтобы утверждать обратное: Соединенные Штаты умно, настойчиво, когда надо — громогласно о том заявляя, когда надо — умело изображая «равнодушие» к проблеме, вели дело к ползучей аннексии ненавистных им русских владений...

Еще до формирования доктрины Монро ее будущий автор Адамс говорил в ноябре 1819 года на заседании кабинета: «До тех пор пока Европа не найдет, что в географическом отношении Соединенные Штаты и Северная Америка являются идентичным понятием, до тех пор любая попытка с нашей стороны заставить мир отказаться от убеждения, что мы являемся тщеславными, не будет иметь другого эффекта, кроме его убеждения в том, что к тщеславию мы добавляем лицемерие».

Говорилось между своими, и поэтому говорилось о вещах хотя и бесчестных, но — редчайший случай — честно, без обиняков.

А ведь кроме доктрины Монро янки частенько проговаривались и в газетах, в публичных заявлениях (тот же Сьюард!).

И не Стекль уговаривал янки (как нам пытаются доказать те или иные американские и проамериканские историки), а янки настолько были обрадованы тем, что ход «делу» наконец дан, что все было обстряпано в кратчайшие сроки!

Суди, уважаемый читатель, сам! Стекль сошел на берег в Нью-Йорке 15 февраля, да еще на полмесяца в деловой столице США задержался — якобы с растянутой во время путешествия связкой ноги, а там — черт его знает! Не исключаю, что перед вашингтонскими докладами ему надо было доложиться Уолл-Стриту.

Сессия нового конгресса открылась 5 марта. В Вашингтон Стекль приехал где-то после 9 марта. А договор был заключен 30 марта!

Сам Стекль в апреле 1867 года писал в личном письме другу и покровителю, управляющему канцелярией МИДа В.И. Вестману: «Все дело происходило в спешке, в американской манере идти напролом».

Выходит, что уговаривать в Вашингтоне никого особо не пришлось — сами за милую душу ломили к желанному «куску» в миллионы квадратных миль.

Янки даже приличия ради не хотели тянуть время! Мало ли, что там в России может произойти! У того же Константина было немало в России и влиятельных противников. А на второго Каракозова могло ведь и не найтись второго Комиссарова.

А золотые цепи займов — они, конечно, вещь цепкая и крепкая, но при государственной решимости они разрубаются мечом.

Железо ведь прочнее золота!