Авторы: 147 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  180 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


загрузка...

Глава 8. У руля внешней разведки

В 1961 году меня назначили заместителем начальника внешней разведки. Тогдашний ее глава А.М.Сахаровский поручил мне курировать управление контрразведки. Это был главный участок моей работы. Кроме того, на мне замыкались три отдела: оперативной техники, радиосвязи и сотрудничества и взаимодействия с ведомствами госбезопасности дружественных государств. Далее я должен был представлять ПГУ в Совете КГБ по оперативной технике. В мои обязанности входило также участие в работе Совета КГБ по пропаганде деятельности органов государственной безопасности в средствах массовой информации, литературы и искусства. И наконец, я руководил комиссией ПГУ по утверждению кандидатов на обучение в институте разведки. Этот обширный круг обязанностей дополнялся отдельными поручениями А.М.Сахаровского.

Но это не все. Информационная служба ежедневно распределяла между заместителями начальника ПГУ подлежащие просмотру и визированию шифртелеграммы и материалы, подготовленные на подпись руководству комитета, давала на просмотр толстую пачку депеш из стран курируемого мною региона. А поскольку я опекал внешнюю контрразведку, к этим сообщениям добавлялись все материалы, поступившие «по воздуху» из резидентур по проблеме контршпионажа и безопасности наших разведывательных точек за рубежом.

Короче говоря, объем работы на новом участке был для меня нисколько не меньшим, если не большим, чем в нелегальной

разведке, но ответственность за дела всей внешней разведки значительно возрастала. Но это меня не пугало. Прав был Фридрих Шиллер: «Ведь узкий круг сужает нашу мысль, с возросшей целью человек взрослеет». Я быстро стал входить в курс новых дел, начав, естественно, с внешней контрразведки. Это подразделение возглавлял высококвалифицированный специалист Г.Ф.Григоренко, ставший впоследствии начальником Второго главного управления КГБ. Его служба находилась в стадии становления, и нам вместе сразу же пришлось отстаивать перед руководством предложения о передаче управлению контрразведки подготовленных кадров и включении в состав легальных резидентур его представителей. Это оказалось довольно трудным делом: у руководителей территориальных подразделений существовало предубеждение против этой линии работы. Помню, что не раз А.М.Сахаровский говорил мне, что только мы двое — он и я — понимаем всю важность скорейшего развертывания борьбы со спецслужбами противника и нужно не отступать, терпеливо и настойчиво разъяснять значение этой работы для обеспечения безопасности всей нашей разведки.

Проще оказалось знакомство с отделами оперативной техники, связи и сотрудничества и взаимодействия с ведомствами госбезопасности дружественных государств, поскольку по всем этим трем направлениям и раньше на посту руководителя нелегального управления мне приходилось действовать до статочно активно.

Среди моих новых обязанностей было представление интересов ПГУ в научно-техническом совете КГБ, обеспечивавшем нужды подразделений государственной безопасности оперативно-техническими средствами. Здесь я тоже смог свободно сориентироваться, так как в нелегальной разведке поддерживал тесное взаимодействие с техническими подразделениями и лабораториями комитета.

Совершенно новым делом явилась для меня пропаганда деятельности разведки в средствах массовой информации, а также в литературе, театре и кинематографии. В первую очередь мне хотелось добиться общественного признания тех разведчиков-нелегалов, которые в прошлом вершили героические дела, а теперь находились на пенсии.

Немало времени отнимала у меня комиссия ПГУ по отбору кандидатов в институт разведки, получившая в среде оперативного состава шутливое прозвище КВН — «комиссии веселых и находчивых», очевидно за те нестандартные вопросы, которые ставились перед абитуриентами.

На новом месте я познал не только теоретически, но и практически, что значит в нашем государстве руководить таким важным и сложным ведомством, как внешняя разведка. На отдельных сторонах и эпизодах этой работы я хочу остановиться подробнее.

Нет нужды доказывать, что успешной разведывательная деятельность может быть только при соблюдении сугубой секретности. Конспирация — один из ее определяющих принципов. В то же время она не может быть и самоцелью. Не зря житейская мудрость гласит: не ошибается тот, кто ничего не делает.

Конечно, бездействие разведчика позволяет сохранять максимальную конспирацию, но тогда какой в ней толк? В связи с этим мне приходят на память «аргументы» одного бездельника, с которым я столкнулся, когда руководил легальной резидентурой в Вене. Он пытался оправдать редкие отчеты о своей деятельности, утверждая, что в целях конспирации избегает посещать посольство, хотя работал под прикрытием другого нашего учреждения, сотрудников которого можно было постоянно встретить в коридорах советского дипломатического представительства. Ради «соблюдения» максимальной конспирации он старался не выходить в город для выполнения полученных поручений и на полном серьезе убеждал меня, что самое важное — «не расконспироваться». Естественно, я постарался как можно быстрее отделаться от этого проходимца.

С другой стороны, мне пришлось на новом месте столкнуться и с фактами бездумного, а иногда и бесшабашного отношения некоторых сотрудников к элементарным требованиям конспирации. Я старался убедить подчиненных, что они должны стремиться сделать конспиративность своей второй натурой, неотъемлемым качеством, которое, однако, ни в коем случае не должно переходить в подозрительность и мнительность.

Конспиративность — не прирожденное качество характера человека и, можно сказать, в известном смысле противоречит таким положительным свойствам, как откровенность и искренность. Поэтому трудно поначалу умело сочетать такие антагонистические начала, но опыт убедительно свидетельствует:

выработать в себе приемы конспиративного поведения, приучить себя адекватно реагировать на окружающее, не теряя при этом естественной искренности, вполне возможно.

Насколько важны эти навыки для сотрудников наших легальных резидентур уже на той стадии, когда они только появляются в составе учреждения, которое служит им прикрытием, можно проиллюстрировать на многих примерах. Я приведу лишь один.

Бывший высокопоставленный работник ЦРУ Джозеф Смит в своих мемуарах «Портрет солдата холодной войны» красочно описывает, как американская разведка организовала наблюдение за сотрудниками советского посольства в одной из латиноамериканских стран. Многие квартиры, в которых поселились московские дипломаты, были оборудованы подслушивающей техникой. Цэрэушники организовали пункт наблюдения за посетителями посольства, окружили его персонал целой армией агентов. Их американцы вербовали из числа лиц, которые по своим занятиям постоянно находились в естественном контакте с сотрудниками посольства: владельцев лавок и магазинов, работников клубов и спортивных заведений, бюро услуг и путешествий. Все оперативники резидентуры ЦРУ были обязаны знать в лицо сотрудников посольства и номера используемых ими автомашин для того, чтобы при случайных встречах в городе они могли опознать их. В помещении резидентуры ЦРУ на стенах были развешаны фотографии персонала советского представительства.

Так накапливались данные, позволявшие разведке Вашингтона выделять в массе советских граждан тех, кто может представить интерес в оперативном плане, стать объектами последующей обработки.

Как видит читатель, требования конспирации необходимо выполнять не только во время проведения конкретных разведывательных операций, но и в течение всей, в том числе и обыденной жизни человека, находящегося на службе в разведке.

Я уже упоминал, что среди моих новых обязанностей в руководстве ПГУ было поддержание контакта с научно-техническими и оперативно-техническими подразделениями и институтами КГБ. Ставя перед ними конкретные задачи, участвуя в испытаниях опытных образцов новой техники, я стал лучше представлять, что можно получить из этих служб на вооружение разведки. Речь шла о снаряжении разведчиков самыми современными средствами оперативной техники в таких областях, как фотографирование документов, изготовление контейнеров для передачи информации и валюты, средства пересылки сообщений в тайнописи и микрофильмах. Особо остро стоял вопрос о надежных средствах радиосвязи — ближней, для передачи сообщений при бесконтактных встречах или в местные легальные резидентуры, и дальней, где применялись быстродействующие радиопередатчики, как это было в нелегальной резидентуре Бена. Острая нужда была в то время и в разработке современных средств защиты от подслушивающей техники противниками, в частности, по обнаружению микрофонов в служебных помещениях советских учреждений за границей. Разумеется, по всем возможным каналам, включая и внешнюю контрразведку, мы следили за появлением новых оперативно-технических средств в иностранных спецслужбах, за тенденциями развития техники в этой области.

На опыте внешней контрразведки по защите наших разведчиков от провокаций противника было нетрудно убедиться, что западные спецслужбы усиленно занимались поисками средств активного воздействия на человека с помощью различных средств и в первую очередь психотропных.

Еще в 1958 году я познакомился с книгой американца Кондона «Маньчжурский кандидат». В ней автор под видом фантастического повествования излагал проблему «контроля над умами». Информация, добытая внешней контрразведкой из западных спецслужб, показывала, что с тех пор эта «фантастика» стала реальностью, широко взятой на вооружение противником, прежде всего ЦРУ. Перед нами остро встал вопрос о защите от этого опасного средства, о необходимости постоянного повышения бдительности и готовности к срыву подобных провокаций.

Позже американский публицист Вальтер Боварт в книге «Операция «Контроль умов» подробно рассмотрел эту практику американской разведки. Он утверждал в 1978 году, что за прошедшие двадцать лет с момента появления книги Кондона ЦРУ подробно исследовало разные аспекты контроля над человеческим поведением и практического применения этого метода. Прежде всего в Лэнгли интересовались средствами контроля над памятью и волей индивидуума или даже масс людей. Боварт, раскрывая, как ЦРУ преуспело в разработке

целого ряда психосредств, назвал «парадоксальным» то, что описанная ранее техника усовершенствована в Соединенных Штатах. Он привел пример применения психотропного средства, действующего через кожу. Вот как это происходило, по словам сержанта американской армии Квино, служившего подопытной свинкой: «Они взяли небольшую каплю какого-то вещества и поместили ее на мою руку. Она покраснела и стала чесаться, как после укуса комара. Через несколько часов я по чувствовал себя счастливым, началось головокружение, все кругом заходило ходуном... Ночью меня охватил страх, мне казалось, что меня собираются убить».

В Лэнгли, как нам стало известно, проводились масштабные исследования в области гипноза. В результате там пришли к выводу о возможности загипнотизировать многих людей. Оказалось, что еще в начале 40-х годов доктор Джордж Эстабрукс, сотрудничавший с вашингтонской разведкой, хвастал: «Могу загипнотизировать человека без его ведома или согласия и заставить его даже совершить измену Соединенным Штатам».

После двадцати пяти лет сверхсекретных исследований были определены три способа гипнотизирования человека, не желающего этого. Во-первых, под видом медицинского обследования: настраивая пациента на расслабление и таким образом маскируя гипнотизирование; во-вторых, гипнотическое воздействие в то время, когда человек устал и крепко спит; наконец, в-третьих, используя укол соответствующим препаратом. Известная доза препарата содиум пентотал вызывает состояние легкого гипнотического сна, в течение которого человеку можно внушить состояние, типичное для глубокого гипноза.

Одной из целей гипноза в ЦРУ считают вызов амнезии32: когда наступит глубокий гипнотический транс, можно внушить послегипнотическое отсутствие памяти.

Как бы скептически ни относились мы к использованию гипноза в разведывательных целях, следует считаться и с этим видом воздействия на человека, которым могут воспользоваться спецслужбы. Несмотря на секретность, окружающую эту область воздействия на людей, сами бывшие их сотрудники не удерживаются от того, чтобы порою не похвастаться «достижениями» в этой области. Так, бывший руководитель британской контрразведки П.Райт приводит в своих мемуарах пример взаимодействия ЦРУ и СИС по применению сильнодействующих веществ на живые

существа. Он описывает сцену «обмена опытом» между американской и английской разведками в виде демонстрации представителями ЦРУ сильнодействующего яда на двух овцах.

Это направление в деятельности западных спецслужб настораживало нас и в тот период, когда я был заместителем ПГУ. Большое внимание противник уделял и средствам идентификации личности, используя в этой области ставший широко известным полиграф (детектор лжи), звуковую (голосовую) идентификацию и другие средства. Не буду подробно останавливаться на этом, так как более обстоятельно я изучал эти проблемы, придя к руководству института разведки.

Используемые внешней разведкой оперативно-технические средства — в основном те же, что и применяемые ЦРУ. Мне самому довелось уделять много внимания обеспечению радио связи с разведчиками-нелегалами и нелегальными резидентурами из Центра и от них в Центр. Достаточно горьким уроком для нас было раскрытие англичанами радиопункта Крогеров и захват там радиостанции быстрого действия.

Эта радиоаппаратура, теперь уже, естественно, устаревшая, в 50-е годы была довольно эффективной, и считалось, что практически невозможно было запеленговать ее из-за кратковременности сеансов в эфире. Скорость — до 600 знаков в секунду — позволяла за несколько мгновений передавать срочные сообщения и даже не очень большие информационные блоки. Позже такую связь на дальние расстояния мы, как и западные разведки, переориентировали на использование космических каналов.

Уже в 80-е годы в Польше наши коллеги захватили американских агентов Я.Южака и Н.Адамика, у которых была обнаружена электронная аппаратура для близкой (на местную резидентуру ЦРУ) и дальней (через космический спутник) связи. Ознакомившись по просьбе польских друзей с этой аппаратурой, наши специалисты вынуждены были признать, что по некоторым параметрам она была более совершенной, чем наша, а в чем-то другом, напротив, значительно уступала нашей технике.

Помимо информации, полученной по делу Крогеров, британская и канадская спецслужбы могли почерпнуть кое-что о системе радиосвязи, используемой нашей разведкой на Американском континенте, из показаний Гарта. Правда, аппаратуpa, на которой тренировался изменник, уже устарела к середине 50-х годов, однако в руках более опытных радистов она еще действовала.

Другим средством связи, в области совершенствования которого внешняя разведка добилась больших результатов, была тайнопись. При этом можно было надежно и безопасно использовать почтовую связь для пересылки информации в Центр. Разумеется, этим успехам во многом способствовал высокий уровень развития фундаментальной науки в СССР. Главным преимуществом новых средств тайнописи было то, что они избавляли разведчика от необходимости хранить какие-либо вещества, обнаружение которых при провале или возникшем подозрении могло служить доказательством причастности человека к разведывательной деятельности. Насколько мне известно, новые средства не были скомпрометированы ни в одном из раскрытых противником дел. Думаю, что сегодня их еще более удалось усовершенствовать.

В печати нередко упоминается о том, что аппаратура электронного подслушивания является наиболее эффективным средством получения информации. В период моей работы в разведке мы шли в двух направлениях. Стремились, во-первых, защитить наши секреты от подслушивания противником, а во-вторых, активно применять эти средства для добывания интересующих нас сведений.

В том, что касается защиты, большим успехом стала разработка средств обнаружения чужих подслушивающих устройств. Благодаря этому мы обезвредили встроенные противником микрофоны в наших посольствах в Австралии, Канаде и США.

Называю эти три случая потому, что в каждом из них мы не ограничились нейтрализацией обнаруженных подслушивающих устройств, а перешли в активное контрнаступление: не предали огласке факт обнаружения, а, сохранив его в тайне, использовали целенаправленную дезинформацию. Нам удалось ввести противника в заблуждение не только относительно оперативных намерений резидентуры, но и в более широком политическом плане — относительно позиций посольств и даже руководящих инстанций по некоторым важным проблемам международных отношений.

Так, например, пользуясь микрофонами американских спецслужб, обнаруженными в сентябре 1979 года в Вашингтоне, мы

подбрасывали им свои версии о намерении Москвы в отношении Афганистана как перед, так и во время ввода туда ограниченного контингента Советской Армии. В течение четырех месяцев американцы получали от нас дезинформацию. Лишь 14 февраля 1980 года об обнаруженной нами подслушивающей аппаратуре в советском посольстве было официально заявлено госдепартаменту.

Что касается второго направления использования этих средств оперативной техники, могу сказать, например, что в бытность мою в Австрии мы успешно внедряли наши «закладки» с миниатюрными микрофонами в различные объекты, представлявшие разведывательный интерес, в том числе и американские. При этом нас ни разу «не схватили за руку».

По понятным причинам не могу рассказать о всех подробностях таких операций. Но и не могу не выразить глубокого сожаления по поводу абсолютно необоснованного раскрытия некоторых наших профессиональных секретов американцам, на которое так легкомысленно, если не сказать преступно, пошел В.Бакатин, недолго руководивший КГБ.

Между тем тот факт, что американцы не знали, как и куда сумели мы внедрить подслушивающие устройства в строившееся новое здание американского посольства в Москве, свидетельствует о высоком профессионализме наших специалистов. Уверен: не раскрой эту технику Бакатин, американцам долго пришлось бы ее искать с весьма сомнительными шансами на успех.

Когда мне поручили курировать внешнюю контрразведку, я все чаще сталкивался с провокациями западных спецслужб, особенно ФБР и ЦРУ, против наших разведчиков да и вообще советских граждан, не имевших никакого отношения к разведывательным делам. Вспоминая этот довольно беспокойный период моей работы, скажу сразу, что пишу эти строки, не претендуя на то, что я представляю какие-то официальные позиции. Нет, это моя личная трактовка затронутой проблемы, и, наверное, она в чем-то может не совпадать с взглядами некоторых наших специалистов, отслеживающих деятельность иностранных спецслужб. Я ведь основываюсь на тех случаях, которые анализировал, будучи одним из руководителей Центра, а затем и на протяжении всего последующего времени работы в разведке.

Начну с того, что в период демократизации и гласности в советских, а затем и в российских средствах массовой информации стали появляться рассуждения о «гуманности» западных органов правопорядка, об идеальной организации их практики, достойной, мол, нашего подражания. Надо сказать, что известные круги по обе стороны Атлантики не преминули воспользоваться этой, наивной во многом, позицией профессионально не осведомленных публицистов и стали подсылать к ним своих ловких «специалистов» из спецслужб с целью продвижения нужных им версий.

А на самом деле? Метод провокации стал, можно сказать, основным в арсенале ФБР и ЦРУ. В большинстве случаев наши разведчики вовремя обнаруживают подготовку таких провокационных акций и принимают меры к их срыву. В этом им активно помогает внешняя контрразведка, чьи представители, как правило, имеются в каждой легальной резидентуре. Однако отдельные провокации противнику все же удаются. С момента окончания войны и до 1953 года из США были выдворены более 100 советских дипломатов, обвиненных в шпионаже. Но из этого числа лишь единицы были действительно разведчиками, попавшими в поле зрения американской контрразведки (замечу, большей частью в результате предательства отдельных агентов). Подавляющая же часть выдворенных из США была спровоцирована американской контрразведкой, подставлявшей к советским гражданам своих агентов-провокаторов. Затем до 1986 года было еще несколько отдельных выдворений. Так, вашингтонские власти потребовали отъезда из страны двадцати пяти советских дипломатов, работавших в ООН. Вскоре последовало второе беспрецедентное представление о выдворении 55 сотрудников посольства СССР и генконсульств в Сан-Франциско и Нью-Йорке. Эти акции американского правительства были необоснованными, и мы в ответ провели не менее массовое сокращение штатов американских представительств в СССР. Важно отметить, что американская сторона, сокращая штаты советских дипломатических учреждений в США, так и не смогла назвать ни одного конкретного лица, причастного к разведывательной деятельности.

Несмотря на многочисленные разоблачения провокационных действий ФБР в американской и иностранной печати, бюро не отказалось от такой практики. Наоборот, оно расширило ее. Сошлюсь лишь на один пример. В апреле 1983 года в связи с выдворением из Москвы сотрудника ЦРУ Ричарда

Осборна, установленного разведчика, прикрывавшегося должностью первого секретаря посольства США, ведомство Гувера организовало провокации сразу против двух сотрудников представительства СССР при ООН: Олега Константинова — к нему обратился провокатор с заманчивым предложением продать данные о новых моделях военных самолетов — и Александра Михеева, которого другой провокатор пытался прельстить политическими секретами.

Характерной для сотрудничества ФБР и ЦРУ была подстава агента-провокатора Геннадию Захарову, работавшему в ООН, но не имевшему дипломатического иммунитета. Тут скрытой целью провокации являлось стремление отвлечь американское общественное мнение от появления в Москве 7 августа 1986 года бывшего сотрудника разведки Вашингтона Говарда, тайно переправленного советской внешней разведкой из США. Его бегство доставило ФБР и ЦРУ много неприятностей, а когда сообщения о нем появились в мировой прессе, эти спецслужбы вновь оказались под огнем жестокой критики. Тогда фэбээровцы поспешили слепить «дело Захарова». Он 23 августа был арестован, и средства массовой информации пустили по «советскому следу». Однако через неделю в Москве задержали за шпионаж американского корреспондента Данилоффа. Как известно, вся эта история закончилась в сентябре высылкой Захарова из США, а Данилоффа из СССР.

К сожалению, надо признать, что иногда провокации американских спецслужб удавались их организаторам, особенно когда советские разведчики ослабляли бдительность, проявляли слабость. Но в большинстве случаев такие операции заканчивались неудачей, вот несколько примеров. В 1953 году в Вене ЦРУ пыталось силой захватить сотрудника внешней разведки Б.Я.Наливайко, который по прикрытию занимал должность заведующего консульским отделом. Он оказал активное сопротивление и, несмотря на численное превосходство американских разведчиков, сумел сорвать их операцию. Спустя четырнадцать лет в Токио цэрэушники, использовав психотропные средства, чуть было не вывезли насильно в США нашего резидента Г.П.Покровского, но ничего у них не получилось.

Я вспомнил об этом провале «джеймс бондов» из Лэнгли в 1985 году, когда в Риме исчез сотрудник внешней разведки В.С.Юрченко. В августе его захватили оперативники ЦРУ и

вывезли в США, но через месяц он сумел ускользнуть из-под стражи и добраться до советского посольства в Вашингтоне. На пресс-конференции Юрченко подробно рассказал, как его пытались сделать перебежчиком и с этой целью накачивали психотропными препаратами, чтобы подавить волю и выведать известные ему служебные секреты и государственные тайны.

Эти примеры позволяют сделать вывод, что подобные действия ЦРУ были системой. Я думаю, что изменник Станислав Левченко, сотрудник токийской резидентуры, действовавший под прикрытием корреспондента еженедельника «Новое время», был захвачен американцами насильно в 1979 году и сломлен последующей обработкой. Тот факт, что он вел себя как изменник, свидетельствует, в отличие от случая с Покровским, лишь о том, что на этот раз в Лэнгли более правильно определили личные качества объекта воздействия и успешно завершили операцию.

К числу наиболее неприятных для ФБР и ЦРУ неудач в попытках склонить попавших в их руки советских разведчиков к сотрудничеству, несомненно, следует отнести дело Абеля. Когда он оказался в тюрьме, представители этих двух спецслужб оказывали на него всяческое давление, использовали все возможные средства — от посулов дать свободу до угроз посадить на электрический стул. Но этому шантажу противостояли несгибаемая воля нашего разведчика, его мужество и преданность Родине.

А как же спецслужбы Кремля? Как они пользовались методом провокаций? И применяют ли его сейчас?

В начале своей карьеры я часто слышал об использовании подобных приемов для проверки агентов или внедрения наших людей в антигосударственные организации. То есть такое применялось в практике НКВД в ежовско-бериевские времена. Позже с провокациями в нашей работе я никогда не сталкивался, ни один, даже самый недружественно настроенный к нам западный журналист не мог привести ни одного факта, который свидетельствовал бы об обратном.

Скажу, к слову, что на этом фоне непонятно стремление иных отечественных авторов показать ФБР и ЦРУ в приукрашенном виде, достойном, мол, подражанию. Надеюсь, что время неизбежно внесет в эту тенденцию необходимые коррективы.

Как читатель уже знает, среди моих обязанностей на посту заместителя начальника ПГУ была забота об освещении в средствах массовой информации, литературе, кинематографе и театре работы разведки, ее методов, деятельности оперативного состава. В КГБ существовал тогда Совет по связям с общественными организациями и творческими союзами. Мне было поручено представлять в Совете внешнюю разведку и способствовать «в разумных пределах» освещению отдельных сторон ее деятельности.

Первым таким шагом было использование архивных сведений о выдающейся агентурно-оперативной операции в первые годы советской власти. Ее название — «Трест». В 1962 году я встретился с известным писателем Львом Вениаминовичем Никулиным, ознакомил его с материалами дела «Трест» и получил его согласие взяться за художественное произведение на эту тему. Договорились, что по любому вопросу, который может возникнуть при знакомстве с делом, писателю будет обеспечена необходимая консультация. Льву Вениаминовичу мы объяснили, что главная оперативная задача операции «Трест» заключалась в том, чтобы нейтрализовать террористическо-диверсионную деятельность контрреволюции в лице ее внутреннего подполья и закордонных белогвардейских формирований. Свершилась революция, народ ее принял, но не смирившиеся с ней силы продолжали все новые попытки накалить атмосферу в стране, разжечь междоусобную борьбу, в которой использовались любые средства — вплоть до террора.

Никулин написал большой роман «Мертвая зыбь». Он проявил большое понимание профессии разведчика и контрразведчика, прочно связанной с большим риском. Не буду останавливаться на всех сторонах произведения. Отмечу главное: вопреки распространенной нашими противниками версии, будто советские разведывательные и контрразведывательные органы только и делали, что провоцировали контрреволюцию на враждебные действия, писатель воссоздал истинную картину событий первой половины 20-х годов и доказал, что в ходе этой уникальной операции никаких провокаций не было.

Потом родилась идея экранизировать произведение Л.В.Никулина. Кинофильм «Операция «Трест» вызвал большой интерес у зрителей.

Успешным было и наше сотрудничество с прозаиком Варткесом Арутюновичем Тевекеляном. Он взялся создать роман на основе материалов о жизни и разведывательной деятельности В.М.Зарубина. Хотя Василий Михайлович к этому времени уже тяжело болел и мог беседовать с писателем лишь пятнадцать-двадцать минут в день, он снабдил будущего автора такими убедительными деталями своей закордонной работы, которые из архивных материалов невозможно было извлечь. В результате в 1966 году появился роман «Рекламное бюро господина Кочека». В нем во многом близко к жизни Василия Михайловича и его жены Елизаветы Юльевны автор рисует дела советских разведчиков в условиях фашистской Германии.

Были у меня и неудачи в этой области. Так, мы договорились с писателем В.М.Кожевниковым, что он возьмется за обширный труд о наших разведчиках. Я представил ему Р.И.Абеля, и, надо сказать, Вадим Михайлович загорелся этой темой. Героя произведения назвали Александром Беловым, чтобы намекнуть о прообразе Абеле (А.Белов).

Первая же глава романа, получившего название «Щит и меч» вызвала у меня и Р.И.Абеля категорические возражения. Советский разведчик Александр Белов предстал перед читателя ми как некая модификация Джеймса Бонда, с авантюристическими выходками, безнравственными поступками. Кожевников горячо отстаивал свое видение темы, доказывал, что наша молодежь нуждается в советских «джеймсах бондах». Иначе, мол, роман не будет достаточно популярным.

Р.И.Абель решительно высказал твердое нежелание связывать свое имя с таким героем. Короче говоря, нам пришлось расстаться с В.М.Кожевниковым. Он продолжил работу над произведением в соответствии со своими представлениями о разведке. А мы отказались от признания того, что в основу романа положена жизнь и деятельность реального разведчика, как это предполагалось первоначально. Тем не менее, надо сказать, что писатель создал в общем довольно интересное произведение и даже был впоследствии удостоен литературной премии КГБ СССР.

По роману создали многосерийный телефильм, правда не особенно удачный, но мы уже к нему не имели никакого от ношения.

Самым большим нашим успехом в области пропаганды разведывательной деятельности средствами литературы и искусства я считаю сотрудничество со сценаристом В.П.Вайнштоком (литературный псевдоним В.Владимиров). В результате появился кинофильм «Мертвый сезон», который мне представляется достоверным художественным документом и наиболее удачным произведением киноискусства на тему о разведке. В основу его сценария положена жизнь разведчика-нелегала Конона Трофимовича Молодого, широко известного под именем Гордона Лонсдейла. Успеху ленты, безусловно, способствовали участие в ней талантливого актера Донатоса Юозовича Баниониса в роли главного героя — советского разведчика Ладейникова, а также постоянная помощь К.Т. Молодого. В качестве консультанта В.П.Вайнштоку был выделен наш сотрудник В.М.Иванов, имевший опыт подпольной работы. Он внес большой вклад в успех кинофильма. Вступительное слово произнес Р.И.Абель. Он засвидетельствовал, что лента во многом основана на реальных фактах из жизни внешней разведки.

Что касается меня, то я рад, что мне довелось принять посильное участие в привлечении к этой работе видных деятелей литературы и искусства и способствовать тем самым правильному пониманию в нашем обществе подлинной роли и задач нашей службы.

Перебрасывая мысленно мостик из 60-х годов в наши дни, я хотел бы поделиться некоторыми соображениями о том, какой мне представляется проблема гласности в работе внешней разведки. Тем более что опыт последних лет показал: в этом плане мы многое упустили, что позволило в известной степени возобладать неверным представлениям о нашем деле. Более того, в конце 80-х годов в советских, а затем и в российских средствах массовой информации все чаще стали появляться суждения на тему: нужна ли разведка в эпоху торжества общечеловеческих ценностей? Некоторые авторы «для солидности» ссылались на материалы из зарубежных источников. Дескать, не мы сомневаемся, а они, там, на Западе, поднаторевшие, как известно, в шпионских делах. Для убедительности этот вопрос связывали с необходимостью экономить государственные средства. В одной нашей столичной газете в поддержку этой линии было опубликовано изложение статьи корреспондента «Нью-

Йорк таймс» М.У.Уайнса. Речь в ней шла о том, будто старая, классическая разведка, занимающаяся получением от агентуры главным образом политической и военной информации, изживает себя, а на смену ей идет лишь экономическая разведывательная служба, да и то без стремления овладеть технологическими секретами. Профессионалу смешно читать такое. А если вдуматься, здесь не до смеха. За все полсотни лет моей работы в разведке я не припомню ни одного, хотя бы небольшого, периода, когда американские спецслужбы не пытались бы добывать в Советском Союзе и в других странах именно научные и производственные тайны. А недавний пример — вербовка и использование хорошо осведомленного специалиста Толкачева? С его помощью американцы воровали наши технологические секреты, о чем бахвалились некоторые мемуаристы из Лэнгли. Еще пример: получение от завербованного ЦРУ генерала Полякова, разоблаченного и осужденного в 1988 году, секретнейших научно-технических сведений о важнейших отраслях нашей оборонной промышленности.

Поэтому уверения упомянутого корреспондента «Нью-Йорк таймс» о том, что американская разведка не может «похищать секреты, являющиеся собственностью других государств», так как это «в корне противоречит американскому образу жизни, мы так не работаем», могут обмануть только тех, кто сам хотел бы быть обманутым. Разве в свое время подкоп под линии связи советской армии в Берлине не был именно таким воровством? А подключение электронной аппаратуры к советскому кабелю стратегической связи в Охотском море было совершено не ради перехвата наших секретов, в том числе технологических?

Но что об этом знали и знают граждане свободной России? Увы, очень немного. И надо признать, что справедливы упреки тех, кто на различных форумах, в печати, на радио и телевидении сетует, что гласность все еще трудно входит в повседневную жизнь разведывательного сообщества. Надо объективно и правдиво говорить о деятельности нашей внешней разведки, но, конечно же, в разумных границах, которые в таком тонком и специфическом деле нельзя нарушать.

Любопытно, как на Западе относятся к проблеме гласности в спецслужбах. Возьмем, к примеру, Великобританию. Профессор современной истории Оксфордского университета

190

Кристофер Эндрю, автор солидных трудов о разведках, в том числе и советской, в своем исследовании о британском разведывательном сообществе свидетельствует: в Англии деятельность разведки (служба МИ-6) и органов безопасности (служба МИ-5) всегда рассматривалась как внебрачный секс — все знают, что он есть, и вполне довольны этим, но говорить, писать или задавать вопросы по этому поводу считается очень плохой манерой. Что касается официальной правительственной политики, пишет Эндрю, британские спецслужбы вроде бы вообще не существуют: вражеских агентов находят «под капустными листьями», а разведывательную информацию лондонскому правительству «приносят аисты». Официальные документы, связанные с деятельностью Сикрет интеллидженс сервис и службы контршпионажа, либо искажаются, либо держатся в тайне без срока.

Таково объективное мнение профессора Эндрю, считающегося среди специалистов серьезным исследователем спецслужб. Но не могу не выразить своего удивления по поводу того, что, поступившись научными принципами, именно он выступил соавтором вышедшей недавно в Англии книги «КГБ: история внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева», взяв в компаньоны изменника Олега Гордиевского. В этом опусе много лжи и клеветнических вымыслов о советской внешней разведке. Непонятно: для чего это понадобилось такому крупному специалисту? Разве что считать сей труд шуткой гения?

Сейчас у нас многие выступающие за «гласность без берегов» в разведке пытаются ссылаться на положительный пример Вашингтона. Да, действительно, американское правительство в 70-х годах под давлением общественности было вынуждено пойти, в основном в вопросах деятельности спецслужб внутри страны, на некоторые послабления в доступе к секретной документации. Но что из этого практически получилось? Приведу свидетельство авторитетного американского автора Боба Вудворта. Комментируя в своей книге «Занавес: секретные войны ЦРУ. 1981-1987 годы» принятый конгрессом США закон о доступе общественности к архивам, он описывает огромные трудности, встретившиеся при практическом исполнении этого законодательного акта. Естественно, это можно было сделать, лишь убрав из документов многие секреты, разглашение которых могло бы нанести серьезный

ущерб разведке и создать опасность для жизни действующих кадровых сотрудников и агентов.

Прежде чем допустить кого-либо со стороны к архивным материалам ЦРУ, пишет Вудворт, многие компетентные сотрудники управления должны были внимательно просмотреть тысячи страниц, с тем чтобы устранить из оперативных дел все, что грозило бы расшифровкой важных секретов и имен агентов, а также, пусть незначительных, данных, которые в сочетании с другими сведениями давали бы возможность установить источники или расшифровать тайные операции. Эта работа потребовала много времени и, что очень опасно, позволила ознакомить многих сотрудников с делами, которые вели другие подразделения. Тем самым нарушалась конспирация внутри ЦРУ, а это важный элемент безопасности любой разведки. Доходило до того, что для выполнения заявки на информацию требовалось извлечь данные из десятков дел различных подразделений управления. Связано это и с большими финансовыми затратами. Так, исполнение запросов бывшего сотрудника ЦРУ Филиппа Эйджи, написавшего несколько книг, в которых резко критиковалась деятельность управления, обошлось, по словам Вудворта, в 300 тысяч долларов.

Конгресс и президент США довольно быстро пересмотрели свои позиции. В частности, были приняты жесткие законы против разглашения фактов деятельности специальных служб, устанавливающие строгий контроль над выступлениями в средствах массовой информации бывших сотрудников разведывательного сообщества Вашингтона.

По-видимому, и нам в условиях дальнейшего расширения гласности следует учесть опыт других государств в области раскрытия архивов. Мне кажется, что сейчас мы ни в техническом, ни в финансовом отношении пока не готовы к таким акциям.

Если вопрос о целесообразности существования внешней разведки кажется большинству нашего общества ясным, сложнее обстоит дело с вопросом о затратах на ее деятельность. Особенно понятно беспокойство по этому поводу в условиях нынешнего финансового кризиса.

Но каков в действительности баланс в этой области? Является ли он для страны положительным? Ответ на этот вопрос однозначен: разведка бесспорно покрывает свои расходы.

Судите сами. Нас не могут не интересовать последние научные идеи и технологии, связанные с разработкой принципиально новых видов и направлений вооружений. Очевидно, не без основания один американский журнал писал, что советские разведчики умудрились приобрести за несколько сот долларов военно-техническую документацию, тянувшую на три миллиона зеленых.

Оценивая «стоимость» разведки, следует учитывать не только то, что она «приобретает» или «сохраняет» государству, избавляя его от крупных расходов, но и то, какой ущерб наносится противнику, вынуждая его на новые финансовые и материальные затраты.

Говоря о «цене» или «стоимости» деятельности внешней разведки и отдельных ее успешных операций, нельзя обходить и моральную сторону дела. Так, например, бывший директор ЦРУ Уильям Кейси восхищенно комментировал сообщение о том, что три советских дипломата, похищенные в Бейруте, были освобождены через месяц усилиями нашей внешней разведки. Разве можно выразить в цифрах «стоимость» этого гуманного акта?

Советский суперразведчик Ким Филби раскрыл операцию британской разведки под кодовым названием «Кляймбер» по переброске своей агентуры в Советский Союз через Кавказ. По крайней мере, от двадцати агентов британская разведка так и не получила никаких известий.

Можно задать вопрос: каких расходов потребовал бы розыск и предотвращение деятельности двух десятков шпионов, если бы при помощи Филби они не были обезврежены, едва ступив на нашу землю?

Другой наш разведчик, Джордж Блейк, находясь на службе в СИС, около десяти лет передавал в Центр ценнейшую ин формацию. Были раскрыты чуть ли не все британские агенты, работавшие по нашу сторону «железного занавеса».

А чего стоит «берлинский тоннель», когда в течение длительного времени КГБ «пичкал» СИС и ЦРУ дезинформацией?

И пусть некоторые «анонимные» критики расходов на внешнюю разведку сопоставят их с огромными ассигнованиями западным спецслужбам.

Говоря о необходимости разумных расходов на разведку, нельзя забывать о влиянии, которое она может оказывать на

ход исторического развития. Не случайно западные аналитики отмечают: сведения советского резидента Рихарда Зорге в Токио о том, что Япония не нападет на Советский Союз в 1941 году, изменили течение войны, позволив командованию Красной Армии перебросить мощные резервы с Дальнего Востока под стены Москвы. Немаловажно и признание зарубежных специалистов преимуществ советской стороны на переговорах с Рузвельтом и Черчиллем на Ялтинской конференции, связанных с тем, что Кремль знал от своих агентов в США и Великобритании о позициях западных лидеров и уступках, на которые те могли пойти.

Нельзя выпускать из виду и то, во что обходится деятельность нашей внешней разведки противникам и конкурентам. В 1982 году английской контрразведке удалось раскрыть сотрудничавшего с нами четырнадцать лет агента Джеффри Прайма, эксперта по связи, работавшего в Управлении правительственной связи — учреждении, занимающемся и поныне перехватом сообщений по электронным средствам, которое поддерживает тесный контакт со своим американским аналогом — Агентством национальной безопасности. По оценкам Пентагона, ущерб, нанесенный Праймом, составил миллиард долларов. Не случайно его осудили к 35 годам тюремного заключения. Можно допустить, что американцы несколько завысили размеры ущерба, чтобы воздействовать на английскую контрразведку, плохо, по их мнению, работавшую. Но все равно цифра останется достаточно внушительной.

В 1962 году заокеанские «ловцы шпионов» схватили агента внешней разведки, офицера военно-морского флота США Нельсона Драммонда, который почти пять лет передавал нам ценные сведения. Вашингтон вынужден был израсходовать 200 миллионов долларов — сейчас счет пошел бы на миллиарды, учитывая инфляцию, — на пересмотр планов, программ, уставов и служебных инструкций, которые стали известны Москве.

Чтобы представить себе положительный материальный эффект данных внешней разведки, надо оттолкнуться от фактов, приведенных в официальном докладе американского правительства за 1985 год. Там говорится, что примерно 5 тысяч советских исследовательских проектов в 80-е годы разработаны с использованием западной технической документации и оборудования, доставленных спецслужбами Кремля.

Комментарии, думается, излишни. Приобретение таких материалов, так сказать, нормальным путем, если бы подобное оказалось возможным, потребовало бы валютных средств, исчисляемых миллиардами долларов.

Другой пример. В 1983 году советская внешняя разведка привлекла к сотрудничеству сотрудника ЦРУ Эдварда Говарда. Я уже писал об этом. Так вот, мы располагаем сведениями о том, что, по американским данным, ущерб, нанесенный им центральной разведке Вашингтона, превзошел по своим последствиям урон от деятельности К.Филби и Д.Блейка. Как заявил один из сотрудников Лэнгли газете «Нью-Йорк таймс», Говард «фактически уничтожил резидентуру американской разведки в Москве». Он стал «ценным консультантом» для КГБ по методам, приемам, техническим средствам, которые использовала американская разведслужба. Одно только разоблачение им американского шпиона А.Толкачева, наносившего большой ущерб советской авиационной промышленности, сберегло нашему государству большие средства.

Доказывая необходимость разведки, я исхожу из того, что деятельность нашего государства и его интересы совпадают с гуманистическими идеалами. Самая большая и лучшая часть наших агентов всегда сотрудничала с нами по идейным соображениям. Они делали и делают благородное и необходимое дело.

В наше очень беспокойное, тревожное и ответственное время отслеживание потенциальных кризисных, конфликтных ситуаций — одна из главных задач разведки. Ее повседневной обязанностью является содействие проведению внешнеполитического курса нашего государства, укреплению безопасности, обороноспособности и экономики России, чтобы застраховать наше общество от неприятных неожиданностей извне, помочь государственному руководству своевременно принять необходимые меры.

Данные разведки служат как бы компасом в безбрежном море информации. Она сообщает сведения, которые невозможно получить по официальным каналам. Никакие другие ведомства не способны выполнять эффективно подобные задачи, следовательно, без разведслужбы государство обойтись не может. То, что некоторые западные пропагандисты, работающие по заказу своих спецслужб, выступают с утверждениями, будто в постсоветском обществе нужды в разведке никакой нет, не должно никого обманывать. Ведь необходимость разведки для каждой страны не отрицает фактически ни один уважающий себя политический и государственный деятель. И все спецслужбы согласны в одном — в необходимости вести агентурную разведку, исходя из той простой истины, что не все можно обнаружить техническими средствами или извлечь из официальных и полуофициальных открытых источников. Сошлюсь на мнение бывшего начальника Главного разведывательного управления министерства обороны Великобритании К.Стронга, который подчеркивал важность для разведки уметь правильно сопоставлять и анализировать информацию, получаемую из самых различных источников, и в то же время не полагаться на какой-либо отдельно взятый источник, каким бы надежным он ни казался. По его убеждению, только разведка в отличие от других государственных учреждений собирает и обрабатывает всю информацию, необходимую для правильного понимания международных отношений.

Что же касается того, сколько «стоит» разведка, то можно сказать: она стоит ровно столько, сколько государство в состоянии выделить на одну из своих самых важных функций — защиту национальных интересов, достижение для себя достойного места в международных отношениях, обеспечение безопасности своих граждан.

И все же для меня как заместителя начальника внешней разведки самым главным было обеспечение условий для наращивания возможностей по добыче надежных документальных материалов, раскрывающих планы наших противников в отношении моей Родины. Прошу читателей не считать бахвальством — это качество противно моей натуре, — но не так уж редко нам удавалось провести успешные оперативные акции за рубежом, ради чего мы не жалели ни сил, ни времени. Старались только, чтобы ни в коем случае не понести потери в людях, не потерять кадровых работников и агентов.

Об одном таком деле я хочу рассказать максимально прав диво и объективно.

Операция «Центр». В самом конце 1962 и начале 1963 года я исполнял обязанности начальника внешней разведки. Ее руководитель А.М.Сахаровский отправился на две недели в служебную командировку. Перед отъездом Александр Михайлович предупредил, что из Парижа ожидается чрезвычайно важная почта. Ее, наказал он, следует обработать без промедления, соблюдая максимальную секретность. После оформления материалы нужно было послать «наверх», в самую высшую инстанцию — Президиум ЦК КПСС.

Когда вскрыли пакеты — надо сказать, что к обработке почты привлекли минимальное число сотрудников, если мне память не изменяет, двоих или троих,— не скрою, я был потрясен. Передо мной лежали копии строжайше секретных документов Пентагона и НАТО, где были указаны цели атомных ударов объединенного командования Североатлантического блока и войск США, расположенных в других районах мира. На территории Советского Союза должны были подвергнуться атомному нападению все наиболее крупные города. Такую же участь атлантисты уготовили большим населенным пунктам в союзных с СССР европейских государствах, а так же в их западных соседях, включая ФРГ. Как говорится, черным по белому существовали — сам это видел — планы ядерной войны против нашей страны, где цели распределялись между ядерными силами США и Англии. Атомные удары по союзным с Вашингтоном государствам намечались не только тогда, когда туда войдут русские, а до того, так сказать, профилактически, чтобы превратить эти страны в зону «выжженной земли». В почте были и другие ценнейшие документы, например, мобилизационные планы США и других натовских государств, шифровальные блокноты, используемые Пентагоном для связи с американскими вооруженными силами в Западной Европе. Повторяю, я был просто потрясен. Чувство отвращения к тому, что планировал Пентагон, охватило меня. Но вместе с тем я испытывал гордость за то, что нашей разведке удалось добыть важнейшие секреты Вашингтона.

Как возникла и развивалась операция, благодаря которой руководство нашей страны получило возможность ознакомиться с содержимым сейфа американского узла фельдъегерской связи в Орли близ Парижа? Для удобства буду в дальнейшем этот объект именовать просто «Центр».

В начале 1953 года сержант Роберт Джонсон, проходивший службу в войсках США в Западной Германии, крепко разобиделся за что-то на свое начальство. Не долго думая, он обратился к советским властям в Восточном Берлине с просьбой предоставить ему политическое убежище в СССР. Кстати, такие случай бывали не так уж редко, как об этом думают сейчас. Представитель внешней разведки, беседовавший с сержантом, сумел убедить его, что он сможет эффективно помочь нам в борьбе за мир лишь оставаясь в армии. Джонсон стал выполнять отдельные разведывательные поручения и вскоре по собственной инициативе привлек себе в помощь своего друга Джеймса Миткенбау, тоже сержанта. В дальнейшем выяснилось, что последний располагал лучшими разведывательными возможностями. Поэтому мы отделили его от Джонсона и взяли на прямую связь, считая, что так будет безопаснее для Миткенбау. Через некоторое время его тайно перебросили в Москву, где он прошел обучение основам разведывательного дела.

После окончания службы в Западной Германии Джонсон вернулся в США и демобилизовался. С ним установили связь сотрудники нашей резидентуры. Однако разведывательные возможности были у агента небольшими. Начали искать, как их повысить. В итоге Джонсон в 1959 году вновь вступил в ряды армии США. Его направили на американскую базу во французском городе Орлеан. Но этот объект представлял для нас мало интереса. Поэтому мы стали искать пути продвижения Джонсона в какое-либо ключевое американское учреждение. Наше внимание привлек «Центр». Это был настоящий склад секретов. Туда поступали самые важные документы Пентагона и штаб-квартиры НАТО. Среди них были ключи для шифровальных машин, составленные Агентством национальной безопасности США, оперативные и мобилизационные планы и другие материалы высшей секретности.

«Центр» размещался в небольшом бетонном здании без окон и с одной дверью, прямо бункер какой-то! Дверь открывалась в помещение, где делопроизводители сортировали почту. За ним размещался огромный стальной сейф, добраться до которого можно было, пройдя через две, тоже стальные, двери. Первая запиралась массивной металлической перекладиной с двумя сложными замками на концах. Вторая имела замок с шифром. Никто не смог открыть сейф, не зная комбинации цифр для двух замков на перекладине и не имея ключа от второй двери. По инструкции, когда открывали хранилище, там

должен был присутствовать офицер из охраны. Кроме того, в помещении, где обрабатывали почту, находился охранник.

В 1961 году мы поставили перед Джонсоном задачу попытаться перевестись на службу в «Центр». Попытка удалась: в конце концов его взяли туда охранником. Незаметный сержант и агент средней руки превратился в источник ценной информации с невероятным разведывательным потенциалом, который, разумеется, надо было еще суметь в полной мере использовать. Началась кропотливая работа по изучению обстановки на объекте и подготовке условий для того, чтобы проникнуть в сейф. Можете представить себе, сколько труда, терпения и настойчивости должны были проявить наши разведчики, работавшие с Джонсоном, а сам агент — осторожности и смелости, чтобы к концу года все препятствия были наконец преодолены.

Прилежной службой агент добился, чтобы его из охранников перевели в делопроизводители, которые время от времени в одиночку дежурили по субботам и воскресеньям на объекте. Так он получил возможность сделать слепок с ключа от сейфа, набитого секретными документами. Затем узнал шифр концевого замка, воспользовавшись небрежностью одного из офицеров, который, не надеясь на свою память, записал на клочке бумаги сверхсекретный набор цифр. Шифром второго концевого замка Джонсон овладел с помощью переданного ему нами портативного рентгеновского прибора. Так, шаг за шагом, он продвигался к тому чтобы проникнуть в сейф и получить в свои руки интересовавшие нас документы.

Продолжительная по времени и очень сложная операция, связанная с большим риском для агента и руководивших его действиями оперативных работников, тщательно контролировалась московской штаб-квартирой. Обстановка во Франции тогда была довольно сложной, французская контрразведка усилила наблюдение за сотрудниками советских учреждений. Каждый выход на встречу с Джонсоном приходилось подстраховывать дополнительными оперативными мероприятиями.

Чтобы ярче представить ход операции по выемке документов, опишу один эпизод. В воскресенье, 15 декабря, около полуночи Джонсон оставил свой пост в «Центре». У него в руке был небольшой голубой чемоданчик — сувенир французской авиакомпании «Эр Франс», набитый до отказа пакетами с секретными документами. Он подъехал на своем стареньком «ситроене» к пустынной дороге около аэропорта Орли, где его поджидал наш сотрудник в сером «мерседесе». Агент передал ему свой чемоданчик и получил взамен точно такой же с вином и закусками. Через пять минут Джонсон опять был на своем посту, а наш разведчик в это время мчался к зданию советского посольства, где располагались резидентура и ее службы.

В течение часа наши специалисты сняли печати, вскрыли пакеты, сфотографировали документы, а затем аккуратно восстановили первозданный вид отправлений и печатей. В три часа с четвертью оперативный работник припарковал свой «мерседес» на грунтовой дороге у маленького кладбища в пяти минутах езды от Орли. В точно условленное время подъехал Джонсон и обменялся с ним чемоданчиками. Потом агент возвратился в «Центр» и в шесть сменился с дежурства. По дороге домой он остановился у заранее подобранной телефонной будки и оставил там пустую пачку из-под сигарет «Лаки страйт» с нарисованной на ней карандашом буквой «X». Это означало: «все в порядке, документы возвращены на место без происшествий».

Всего удалось провести семь таких операций, наиболее драматичной оказалась последняя.

И на этот раз все было рассчитано до минуты. Но случилось непредвиденное. Когда наш сотрудник прибыл в условленное место, чтобы возвратить документы, Джонсона там не оказалось. Напрасным было длительное ожидание. Время истекало, приближалась смена дежурных в «Центре». Это неизбежно привело бы к провалу агента и краху операции. Надо было немедленно действовать. И наш разведчик решился на отчаянный шаг: он подъехал к «Центру», увидел стоявший поблизости автомобиль Джонсона, открыл дверцу и положил в него чемоданчик с документами. Невозможно описать, что пережил наш товарищ, не знавший, что произошло с Джонсоном. Только появление через несколько часов сигнала о благополучном возвращении документов в сейф сняло, как говорится, камень с сердца. А позже выяснилось, что Джонсон, передав разведчику чемоданчик с документами, решил поужинать. И неожиданно для себя крепко заснул. Открыв глаза лишь за четверть часа до прихода сменщика, он ужаснулся и бросился к машине, не зная толком, что делать. И вдруг увидел чемоданчик. Схватив его, Джонсон молниеносно вернулся в «Центр» и положил документы в сейф. Едва успел он закрыть все замки, как явился сменщик.

Это происшествие заставило нас прервать дальнейшие выемки. Тем более что многое уже было достигнуто. В наших руках оказались десятки документов Пентагона исключительной важности. И среди них, как писала после провала Джонсона и суда над ним американская печать, наиболее сенсационные — операционный план главнокомандующего войсками США в Европе № 100-6, где были изложены подробности развертывания новой войны против Советского Союза, и руководство по ядерному оружию, которое включало список целей в СССР, странах Восточной и Западной Европы. А в заявлении Пентагона по этому поводу говорилось: «Невозможно точно определить нанесенный нам ущерб. Некоторые потери непоправимы и не поддаются оценке... не раскрой мы это дело, если бы началась война, потери вполне могли бы оказаться фатальными».

Такие оценки не случайны. Эксперты сошлись на том, что никакой другой объект США в Западной Европе не был более жизненно важным для Вашингтона, чем Орли-Филд.

Мне остается лишь еще раз подчеркнуть, что разведчики расплачиваются огромным нервным напряжением за каждую операцию, будь она успешной или неудачной. Особая тяжесть ложится на плечи руководителей разведки любого ранга. Сколько раз, отправляя разведчика-нелегала на задание, я испытывал колоссальное напряжение, пока не получал долгожданное известие: «Все в порядке, приступил к работе». Во много раз легче рисковать самому, чем ждать, когда твой товарищ благополучно преодолеет препятствия на пути к успеху. Не это ли сжигает многих из нас раньше времени? А как же Джонсон? На некоторое время осторожности ради мы прервали связь с ним, когда же восстановился контакт, оказалось, что его перевели на другое место службы, которое представляло для нас гораздо меньший интерес. Надо было опять предпринимать шаги для внедрения агента на какой-нибудь новый объект, где он располагал бы большими разведывательными возможностями. Но тут вмешался слепой случай, который нельзя было предусмотреть. В 1964 году американская контрразведка раскрыла Джонсона с помощью сведений, которые сообщила его жена, заболевшая психическим расстройством. Наш агент был арестован и осужден на длительный срок тюремного заключения.